Помилуйте, священный председатель! Вы столько задали вопросов вдруг, Что с памятью сперва собраться надо, Чтоб по ряду на все вам отвечать. Каких он лет? Я думаю, ему Лет двадцать пять, а может быть, и боле, Какие у него друзья? Их много, Но, кажется, он им не очень верит… И хорошо он делает! Что дружба?! Вот этот господин меня сейчас Пуляркой угостил; теперь же он Показывает на меня. Диего! Признайся, брат, что скверно?
То, видно, нас соединило небо! Но, милый друг, теперь, когда нашли Мы оба в жизни твердую опору, Скажи, куда направишь ты свой бег? Какую цель своим поставишь силам? Душе высокой, светлому уму Какую ты задашь теперь задачу?
Мало ли, много ли времени он думал, доподлинно сказать не могу; надумавшись, он целует, ласкает, приголубливает свою меньшую дочь любимую и говорит таковые слова: «Ну, задала ты мне работу потяжеле сестриных: коли знаешь, что искать, то как не сыскать, а как найти то, чего сам не знаешь?
Когда же все, приступив к нему, стали говорить, что нужно вспрыснуть новую шинель и что по крайней мере он должен задать им всем вечер, Акакий Акакиевич потерялся совершенно, не знал, как ему быть, что такое отвечать и как отговориться.
Вошел Мерцалов. Он был в летнем пальто, летней войлочной шляпе и без калош. Его руки взбухли и посинели от мороза, глаза провалились, щеки облипли вокруг десен, точно у мертвеца. Он не сказал жене ни одного слова, она ему не задала ни одного вопроса. Они поняли друг друга по тому отчаянию, которое прочли друг у друга в глазах.
Была та смутная пора, Когда Россия молодая, В бореньях силы напрягая, Мужала с гением Петра. Суровый был в науке славы Ей дан учитель: не один Урок нежданный и кровавый Задал ей шведский паладин. Но в искушеньях долгой кары Перетерпев судеб удары, Окрепла Русь. Так тяжкий млат, Дробя стекло, кует булат.