Жаль мне рода, что для хлеба Маять век свой осужден; Мысль его стремится в небо, Сам над плугом он согбен; Всем страданьям, без изъятья, Должен дань он заплатить, И не лучше ль было б, братья, Вовсе смертному не жить?
Вот она, весна младая, Свежим трепетом полна, Благодатная, святая, Животворная весна! В неба синие объятья Поднялась земли краса, — Тише! Слышите ли, братья, Все ликуют без изъятья, Все природы голоса!
О братья, окружим незримою толпой Младое сердце дон Жуана, С врагом в упорный вступим бой, Да не свершит над ним обмана! Туман и мрак разгоним с юных дум, Да явится им истины дорога!
Предмет, о коем рассуждать мы будем, Уже известен вам, святые братья: Над исполнителями Sant’ officio[10], Тому три дня, открыто свершено Ужасное, неслыханное дело. Прочтите обвинение, фискал.
Помилуйте, священный председатель! Вы столько задали вопросов вдруг, Что с памятью сперва собраться надо, Чтоб по ряду на все вам отвечать. Каких он лет? Я думаю, ему Лет двадцать пять, а может быть, и боле, Какие у него друзья? Их много, Но, кажется, он им не очень верит… И хорошо он делает! Что дружба?! Вот этот господин меня сейчас Пуляркой угостил; теперь же он Показывает на меня. Диего! Признайся, брат, что скверно?
Сеньор, мне тяжело, мне очень больно Нежданным вас отказом огорчить, Но дочери я не могу неволить. Ее уж выбор сделан. Дон Жуан Из уст ее уж получил согласье. Я ваши чувства знаю и ценю; Поверьте, я люблю вас, дон Октавьо, Я сам, как вы, глубоко огорчен. Ведь этот брак моею был мечтою, Я вас давно хотел усыновить. Но вы, не правда ль, будете нам другом И братом донне Анне. Видит бог, Я вам хотел отдать ее. Что ж делать? Судьба не так решила. Дайте руку!
О сеньор, нам очень плохо! Случайно я проведал стороною, Что к ним из Рима будет новый член, Какой-то дон Йеронимо. Он в Кадикс На корабле на днях приехать должен. Святых он братий хочет подтянуть; Они его со страхом ожидают; Чтоб избежать в бездействии упрека, Формальный вам готовится процесс; Арестовать должны вас очень скоро. Меж тем разосланы во все концы Глашатаи, чтоб ваше отлученье От церкви и закона объявить. Пропали мы совсем!
Обрызган кровью моего отца, Он моего еще зарезал брата И хвалится убийством предо мной! И не расступится под ним земля? И пламя не пожрет его? Гром божий, Ударь в него! Испепели его!
Где твой мандат? Давай его сюда! Офицер подает бумагу. Лепорелло ее раздирает. Вот твой мандат! И знай, что булла папы Дает мне власть Жуана де Маранья, Заблудшую, но кроткую овцу, Благословить и от грехов очистить; Знай, что сей самый грешник, дон Жуан, Которого арестовать пришел ты, Моих словес проникнулся елеем, Отверг душой мирскую суету И поступает кающимся братом В Севилию, в картозский монастырь! Не так ли, сын мой?
Душевная болезнь его снедает. Раскаянья такого постоянство Высокий есть для братии пример. До сей поры он ходит в власянице, Ни разу он не снял своих вериг. Я не видал подобного смиренья!
Это С уставом нашим было б несогласно. У нас для братий общее кладбище; Особенного места выбирать Никто себе не волен. Впрочем, он Не произнес последнего обета И в этом смысле есть еще мирянин. Да сбудется его желанье.
Костылев(посмеиваясь.) Экой ты ругатель! А я вас всех люблю… я понимаю, братия вы моя несчастная, никудышняя, пропащая… (Вдруг, быстро.) А… Васька — дома?
Одни липы по-прежнему росли себе на славу и теперь, окруженные распаханными полями, гласят нашему ветреному племени о «прежде почивших отцах и братиях».