Неточные совпадения
Володя стоял минут пять, в стороне от широкой сходни, чтобы не мешать матросам,
то и дело проносящим тяжелые вещи, и
посматривал на кипучую работу, любовался рангоутом и все более и более становился доволен, что идет в море, и уж мечтал о
том, как он сам будет капитаном такого же красавца-корвета.
Никогда в жизни никуда не опаздывавший и не терпевший, чтобы кто-нибудь опаздывал, адмирал тотчас же после обеда
то и дело
посматривал на свою старинную золотую английскую луковицу и спрашивал...
— И, кроме
того, — уже менее строгим тоном продолжал старший офицер, — не очень-то распускайте свои языки. Вы оба так ругаетесь, что только ахнешь… Откуда только у вас эта гадость берется?..
Смотри… остерегайтесь. Капитан этого не любит… Ну, ступайте и передайте всем унтер-офицерам
то, что я сказал! — заключил Андрей Николаевич, хорошо сознавая тщету последнего своего приказания.
Капитан
то и дело выходил наверх и поднимался на мостик и вместе с старшим штурманом зорко
посматривал в бинокль на рассеянные по пути знаки разных отмелей и банок, которыми так богат Финский залив. И он и старший штурман почти всю ночь простояли наверху и только на рассвете легли спать.
Сухощавый, небольшого роста пожилой человек в стареньком теплом пальто и старой походной фуражке, проведший большую часть своей полувековой труженической жизни в плаваниях, всегда ревнивый и добросовестный в исполнении своего долга и аккуратный педант, какими обыкновенно бывали прежние штурмана, внимательно
посмотрел на горизонт, взглянул на бежавшие по небу кучевые темные облака, потянул как будто воздух своим длинноватым красным носом с желтым пятном, напоминавшим о
том, как Степан Ильич отморозил себе лицо в снежный шторм у берегов Камчатки еще в
то время, когда красота носа могла иметь для него значение, и проговорил...
И мичман Лопатин, обыкновенно жизнерадостный, веселый и добродушный, с затаенным неудовольствием
посматривал на маленькую фигуру старшего офицера, который, по мнению мичмана, мог бы спокойно себе спать вместо
того, чтобы «торчать» наверху. Небось, капитан не «торчит», когда не нужно!..
— Да, знаете ли, вперед хорошенько
посматривайте… как бы
того… огни судов…
Но он, как подвахтенный, не счел возможным принять предложение и, поблагодарив матросов, остался на своем месте, на котором можно было и
посматривать вперед, и видеть, что делается на баке, и в
то же время слушать этого необыкновенно симпатичного Бастрюкова.
А
тот стоит и вовсе ошалел, во все глаза
смотрит, потому его почти никогда не отпускали на берег… знали, что пропьет с себя все или что-нибудь скрадет, что плохо лежит.
Употребление лееров весьма разнообразно, между прочим, их протягивают вдоль палубы во время сильной качки.], он прошел на шканцы и, держась цепкой рукой за брюк [Брюк — канат, охватывающий орудие.] наветренного орудия, весь потрясенный, полный какого-то благоговейного ужаса и в
то же время инстинктивного восторга,
смотрел на грозную и величественную картину шторма — первого шторма, который он видал на заре своей жизни.
Горизонт был чист, и на нем
то и дело показывались белеющие пятна парусов или дымки пароходов. Солнце, яркое, но не греющее, холодно
смотрело с высоты неба, по которому бегали перистые облака, и доставляло большое удовольствие старому штурману Степану Ильичу, который уже брал высоты, чтобы иметь, наконец, после нескольких дней без наблюдений, точное место,
то есть знать широту и долготу, в которой находится корвет.
Мичману казалось, что он
смотрит ужасно долго, и он нетерпеливо и с сердитым выражением взглядывал на маленькую, коренастую фигурку старшего офицера. Его красное, обросшее волосами лицо, казалось мичману, было недостаточно взволнованно, и он уже мысленно обругал его, негодуя на его медлительность, хотя и минуты еще не прошло с
тех пор, как старший офицер взял трубу.
— То-то и есть! — не
то укорительно, не
то отвечая на какие-то занимавшие его мысли, проговорил громко один рыжий матрос и несколько времени
смотрел на
то место, куда бросили двух моряков.
Восхищаясь разными проявлениями могущества знания, техники и цивилизации, молодой человек вместе с
тем поражался вопиющими контрастами кричащей роскоши какой-нибудь большой улицы рядом с поражающей нищетой соседнего узкого глухого переулка, где одичавшие от голода женщины с бледными полуголыми детьми останавливают прохожих, прося милостыню в
то время, когда не
смотрит полисмен.
И сам он бодрее зашагал по мостику,
то и дело останавливаясь, чтобы взглянуть на выплывающее солнце. Он вдыхал полной грудью этот чудный, насыщенный озоном, морской воздух, и снова ходил, и снова
смотрел на прелесть восхода, и все его существо было полно безотчетной радости.
Он был серьезен и казался спокойным и
то и дело
посматривал на горизонт.
Все матросы и офицеры были наверху и с бледными испуганными лицами
смотрели то на бушующий океан,
то на мостик. Многие крестились и шептали молитвы. Смерть, казалось,
смотрела на моряков из этих водяных громад, которые, казалось, вот-вот сейчас задавят маленький корвет.
Содержатель кают-компании,
тот самый красивый блондин, который ушел в плавание, оставив на родине молодую жену, спустился по трапу к малайским лодкам и, держась за фалреп, стал
смотреть, что такое привезли. Он торговался, желая купить подешевле кур и ананасы.
— Сейчас прозвонят к обеду.
Смотрите, Ашанин, надевайте черный сюртук, а
то вчера, когда мы явились в пиджаках, все голландцы пялили на нас глаза… Зато утром и днем можете ходить в чем угодно… Завтра купите себе подходящий костюм… Китайцы принесут… а
то, в самом деле, в сукне невозможно…
— Чем скорее,
тем лучше. Если можно, через неделю… Я кое-что еще
посмотрю.
— То-то
посмотрите! — засмеялся старый штурман.
А на другой день, когда корвет уже был далеко от С.-Франциско, Ашанин первый раз вступил на офицерскую вахту с 8 до 12 ночи и, гордый новой и ответственной обязанностью, зорко и внимательно
посматривал и на горизонт, и на паруса и все представлял себе опасности:
то ему казалось, что брам-стеньги гнутся и надо убрать брамсели,
то ему мерещились в темноте ночи впереди огоньки встречного судна,
то казалось, что на горизонте чернеет шквалистое облачко, — и он нервно и слишком громко командовал: «на марс-фалах стоять!» или «вперед
смотреть!», посылал за капитаном и смущался, что напрасно его беспокоил.
— А
то стакан чайку не выпьете ли со мною?.. Или торопитесь
посмотреть людей, прадеды которых Кука съели [Джемс Кук был убит гавайцами в феврале 1779 года из-за жестокости англичан; по их требованию островитяне вернули только части его тела. — Ред.]?
Судя по скромным домикам, улица эта была не из главных, и жители, видимо, не стеснялись любопытными чужими взорами, предоставляя кому угодно
смотреть сквозь раскрытые двери на
то, что делалось внутри.
Доктор и Володя решили не
смотреть дворца,
тем более что завтра придется быть в нем и, проехав всю набережную, просили ехать в город, где живут канаки.
— Признаться, надоело, святой отец… Вы напрасно только потратили столько красноречия… Поберегите его для анамитов… И — извините, господа, — я ведь слушал вас только для
того, чтобы
посмотреть, как вы улавливаете души. Но моей вы не уловите, даю вам слово, и ни в чем меня не убедили… Поверьте, что порядочные люди не меняют религии, как перчатки… Спокойной ночи, святые отцы!
Они заспорили, и Ашанин убедился, что этот молодой, блестящий офицер
смотрит на темные расы с ненавистью и презрением, не допускающими никаких сомнений. Но, разумеется, Ашанин не обобщил этого факта,
тем более, что впоследствии имел случай убедиться, что среди французских офицеров есть совсем другие люди. Вообще же большая часть офицеров, с которыми он встречался, не произвела на него хорошего впечатления, а система жестокости, проявляемая ими относительно возмутившихся, просто поражала его впоследствии.
—
Смотрите, голубчик, дайте мне немедленно знать, если увидите какой-нибудь подозрительный огонек… И попросите о
том же Поленова, когда он сменит вас. Не забудете?
— Он не боится
того, как
посмотрят на его представление в Петербурге, и, поверьте, господа, настоит на своем.
И многие, в
том числе Ашанин, в недоумении
смотрели на капитана, не догадываясь, за что можно было бы обвинить такого хорошего моряка.
И Володя с глубоким уважением, полный искреннего сочувствия,
посмотрел на старика-штурмана и словно бы чувствовал себя виноватым за
то, что он флотский и что у него впереди жизнь, полная самых розовых надежд.
На мостике были и капитан и старший офицер, и оба напряженно
смотрели в бинокли. А Невзоров
тем временем нервно, нетерпеливо и, казалось, с раздражением виноватого человека командовал, распоряжаясь работами и поторапливая людей.
Вышел наверх и Ашанин. Чувствуя себя пассажиром, он приютился в сторонке, к борту у шканцев, чтобы не мешать авралу, и
посматривал то на адмирала, стоявшего, расставив фертом ноги, на полуюте,
то на свой «Коршун». И Ашанин, уже давно проникшийся особенной знакомой морякам любовью к своему судну, горячо желал, чтобы «Коршун» снялся с дрейфа скорее «Витязя».
Ашанин взглянул на адмирала.
Тот, видимо, доволен, и глаза его, недавно страшные, выпученные глаза, не мечут молний, они
смотрят весело и добродушно. И Володя слышит, как адмирал говорит капитану самым приветливым тоном...
Все становились нетерпеливее и раздражительнее, готовые из-за пустяка поссориться, и каждый из офицеров чаще, чем прежде, искал уединения в душной каюте, чтобы, лежа в койке и
посматривая на иллюминатор, омываемый седой волной, отдаваться невольно тоскливым думам и воспоминаниям о
том, как хорошо теперь в теплой уютной комнате среди родных и друзей.
Но все до единого человека и без
того были наверху и жадными глазами
смотрели на видневшийся за фортами Кронштадт. Матросы снимали шапки и крестились на макушки церквей.
Неточные совпадения
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно
смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы
смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно
та же, как была.
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж
тем // Между двух теток, у колонны, // Не замечаема никем, // Татьяна
смотрит и не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам // И в сумрак липовых аллей, // Туда, где он являлся ей.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня
смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился
тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Во дни веселий и желаний // Я был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; // Прошу мою заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми
смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не
то… не
то, избави Боже! // Я это потому пишу, // Что уж давно я не грешу.