Неточные совпадения
Володя стоял минут пять, в стороне от широкой сходни, чтобы не мешать матросам, то и дело проносящим тяжелые вещи, и посматривал на кипучую работу, любовался рангоутом и все более и более становился доволен, что идет в море, и уж мечтал о том, как он
сам будет капитаном
такого же красавца-корвета.
—
Так позвольте вам доложить, что я назначен вестовым при этой
самой каюте. Значит, и вам вестовым буду.
Матросы стали у орудий, и тот
самый пожилой артиллерист, который с
таким сокрушением расставался с сыном, теперь напряженный, серьезный и, казалось, весь проникнутый важностью салюта, стоял у орудий, ожидая приказания начать его и взглядывая на мостик.
Володя ушел весьма довольный, что назначен в пятую вахту к тому
самому веселому и жизнерадостному мичману, который
так понравился с первого же раза и ему, и всем Ашаниным. А главное, он был рад, что назначен во время авралов состоять при капитане, в которого уже был влюблен.
— Отдавай! С реев долой! Пошел марса-шкоты [Шкоты — веревки, прикрепленные к углу парусов и растягивающие их. Эти веревки принимают название того паруса, к которому прикреплены, например, брам-шкот, марса-шкот, бизань-шкот и т. д.]! Фок [Фок —
самый нижний парус на фок-мачте, привязывается к фока-рее.] и грот [Грот —
такой же на грот-мачте.] садить!..
— И вовсе даже можно! Барин правильно говорит! — заступился за Володю Бастрюков. — Это, ваше благородие, Аксютин
так мелет потому, что его
самого драли как Сидорову козу… У него и три зуба вышиблено от чужого, можно сказать, зверства.
— То-то учивали и людей истязали, братец ты мой. Разве это по-божески? Разве от этого
самого наш брат матрос не терпел и не приходил в отчаянность?.. А, по-моему, ежели с матросом по-хорошему,
так ты из него хоть веревки вей… И был, братцы мои, на фрегате «Святый Егорий»
такой случай, как одного
самого отчаянного, можно сказать, матроса сделали человеком от доброго слова… При мне дело было…
— Ну, вот, этот
самый Барабанов, как услыхал, что Егорка хвастает, и говорит — тоже упрямый человек был: «Посмотрим, кто кого; я, говорит, его, подлеца, исправлю, я, говорит, и не
таких покорял…» И стал он с этого
самого дня Кирюшкина вовсе изводить… Каждый день при себе драл на баке как Сидорову козу.
— Немецкое море уж
такое, можно сказать, свинское… часто треплет, а главное — качка в нем преподлейшая… Приготовьтесь, господа. Здесь
самых выносливых к качке укачивает.
Тут же на мостике стояли: вахтенный лейтенант Невзоров, тот
самый молодой красивый брюнет, который с
таким горем расставался в Кронштадте с изящной блондинкой женой, и старший штурман, худенький старик Степан Ильич.
— Внизу разлимонит… Уж
такая здесь толчея… Это не то что океанская качка… Та благородная качка, правильная и даже приятная, а эта
самая что ни на есть подлая.
— Меня не берет, барин… Нутренность, значит, привыкла, а как первый раз был в этом
самом Немецком море,
так с ног свалило. Через силу вахту справлял.
Володя в первые минуты был ошеломлен. Эта масса судов всевозможных стран, эти снующие пароходики и шлюпки, эта кипучая деятельность казались чем-то сказочным для русского юноши… И это только,
так сказать, у порога Лондона. Что же там, в
самом Лондоне?
Лондон положительно ошеломил его своей, несколько мрачной, подавляющей грандиозностью и движением на улицах толпы куда-то спешивших людей, деловитых, серьезных и с виду
таких же неприветливых, как и эти прокоптелые серые здания и как
самая погода: серая, пронизывающая, туманная, заставляющая зажигать газ на улицах и в витринах магазинов чуть ли не с утра. Во все время пребывания в Лондоне Володя ни разу не видел солнца, а если и видел, то оно казалось желтым пятном сквозь густую сетку дыма и тумана.
А что эти
самые новые порядки, чтоб боцман, ежели за дело, да не смел вдарить матроса, —
так это пустое.
— Туда же… лезет! Оскорбил, говорит, матроса. Вы-то, господа, не забиждайте матроса, а свой брат, небось, не забидит. Может, и крепостных имеет, живет в холе и трудов настоящих не знает, а учит. Ты поживи-ка на свете, послужи-ка как следовает, тогда посмотрим, как-то ты
сам не вдаришь никого…
Так, зря мелет! — закончил боцман и плюнул за борт.
На следующее утро, до восхода солнца, Ашанин в компании нескольких моряков поднимался на маленькой крепкой лошадке в горы. Небольшая кавалькада предоставила себя во власть проводников, которые шли, держась за хвосты лошадей. Впереди ехал мичман Лопатин,
так как у него был
самый старый и опытный проводник.
— Ну, брат, не всегда морская жизнь делает людей добрыми, как ты думаешь!
Сам знаешь, какие крутые бывают капитаны да офицеры. Небось, видал
таких?
В
самом деле, чистота везде была образцовая. Даже эта оскорбляющая морской глаз старшего офицера «деревня» — как называл он бак, где находились быки, бараны, свиньи и различная птица в клетках, — была доведена до возможной степени чистоты. Везде лежали чистые подстилки, и стараниями матросов четыре уцелевших еще быка (один уже был убит и съеден командой и офицерами), бараны и даже свиньи имели вполне приличный вид, достойный пассажиров
такого образцового военного судна, как «Коршун».
За недостатком впечатлений извне каждый начинает придираться к другому, копаться в чужой душе, подмечать слабости и недостатки и, преувеличивая их, относиться несправедливо и с какой-то мелочной придирчивостью и мнительностью к тем
самым людям, которые еще недавно казались
такими милыми и хорошими.
Содержатель кают-компании, тот
самый красивый блондин, который ушел в плавание, оставив на родине молодую жену, спустился по трапу к малайским лодкам и, держась за фалреп, стал смотреть, что
такое привезли. Он торговался, желая купить подешевле кур и ананасы.
— То-то и оно-то! Добром ежели,
так самого бесстыжего человека стыду выучишь! — с веселой ласковой улыбкой промолвил Бастрюков.
С шампунек китайцы поднимались с
самыми умильными физиономиями, как-то ловко проскальзывали мимо вахтенного унтер-офицера, и
так как они, по выражению его, были все «на одну рожу», то он поневоле находился в затруднении: кого пускать и кого не пускать.
— Отлично…
Так держите его наготове, когда поедете к своему корвету с этими разбойниками… И, главное, — не давайте рулевому править рулем, а правьте
сами, и пусть старшина шлюпки гребет.
Таким образом, все гребцы будут у вас на глазах, и, в случае чего, вы пустите пулю в лоб первому… Это на китайцев действует.
— Ну,
так вы поймете, сэр, что в тот проклятый понедельник, когда я в шесть часов утра вышел наверх и увидал, что паруса на «Джеке» повисли, словно старые тряпки, и
сам «Джек», — а «Джек», сэр, был отличный барк, — вставил капитан, — неподвижно покачивается на зыби, точно сонная черепаха, я был не в духе…
Оба капитана, довольно усердно потягивающие херес и покуривавшие свои пенковые трубочки, расспрашивали своего гостя о России, о тамошних порядках и
сами в свою очередь рассказывали различные эпизоды из своей морской жизни.
Так прошел час, и Ашанин, было, уже думал распроститься с гостеприимными моряками, но старик-капитан снова стал рассказывать о своем недавнем несчастье, и уйти было неловко.
Вечер был испорчен, и та же
самая певица — казалось теперь Володе — пела уж не
так и не уносила его своим пением в мир неопределенных грез и мечтаний.
— Очень даже хорошо, ваше благородие… По крайности, я вольный человек, и никто меня по здешним правам не смеет вдарить.
Сам по себе господин… И зарабатываю, слава богу! Вот за это
самое занятие три доллара в день платят, а как скоплю денег,
так я другим делом займусь. Очень я здесь доволен, ваше благородие; вот только по России иной раз заскучишь,
так и полетел бы на родную сторону… Ну, да что делать… Нарушил присягу,
так придется в американцах оставаться…
— А понял я в тех смыслах, что вовсе без всякого предела телесно обескураживать человека по новому закон-положению нельзя, хотя бы даже
самого штафного матроса. Положен, значит, предел, чтобы никого не доводить до отчаянности души, — говорил Копчиков, видимо
сам упиваясь цветами своего красноречия. — Получи законную препорцию и уходи. Мол, мерсите вам: больше препорции нет по закон-положению. Но
самая главная, можно сказать, загвоздка нынче, что ежели ты что-нибудь свиноватил,
так сейчас будут судом судить.
Король Камеамеа IV был очень доступен, и Володя не раз потом видел, как к нему на улицах обращались канаки с разными просьбами и заявлениями, и он
сам, случалось, подходил к кому-нибудь и разговаривал со своими подданными с той добродушной простотой, которая
так очаровывала их.
Затем тосты шли за тостами, шампанское лилось рекой, и все были в
самом хорошем настроении духа, а некоторые — и в том числе король и дядя-губернатор — даже в
таком, можно сказать, мечтательном, что выражали желание бросить Гонолулу и, сдав бразды правления Вейлю, поплавать некоторое время на «Коршуне» —
так гостеприимны русские моряки.
И он, братец ты мой, хоть и помазанник божий, а после трудов и ему в охоту погулять, — возразил Федотов, очевидно допускавший, чтобы и король напивался до
такого же бесчувствия, как, случалось, напивался и он
сам, боцман «Коршуна».
Но, кажется, больше всех восхищался бывшей стоянкой Бастрюков. Чуткая поэтическая душа его, воспринимавшая необыкновенно сильно впечатления, даваемые природой, и умевшая как-то одухотворять эту
самую природу и,
так сказать, проникаться ею, словно бы он
сам составлял частичку ее, казалось, нашла на этом прелестном острове что-то вроде подобное райскому жилищу. И он говорил своим несколько певучим голосом Ашанину, когда тот спросил его о том, понравился ли ему Гонолулу...
Оттого-то, ваше благородие, и эти
самые канаки
такой ласковый народ, никого не забижают, и все у него по-простому.
Андрей Николаевич и
сам это знал и исполнял свой долг безупречно, но все-таки полагал, что лишняя чистка перед адмиральским смотром дела не испортит, как лишняя ложка масла в каше. И он ответил...
Тронутый Андрей Николаевич горячо благодарил, и его зарослое волосами бородатое лицо светилось радостной улыбкой. Он
сам глубоко уважал командира, и ни разу у него не было с ним никаких столкновений и даже недоразумений, обычных между командиром и старшим офицером. Они дополняли друг друга. Капитан был,
так сказать, душой этого пловучего уголка, оторванного от родины, душой и распорядителем, а старший офицер — его руками.
Ведь и
сам он в молодости разве не сумасшествовал точно
так же и не выезжал в бурную погоду на маленькой шлюпке под парусами?
Познакомился Ашанин и с патерами. Вернее, они
сами пожелали с ним познакомиться, и однажды поздно вечером, когда он мечтательно любовался звездами, сидя в лонгшезе на палубе, они подошли к нему и заговорили. Разговор на этот раз был малозначащий. Говорили о прелести плавания, о красоте неба, — при этом один из патеров выказал серьезные астрономические познания, — о Кохинхине и ее обитателях и затем ушли, выразив удовольствие, что
так приятно провели время в обществе русского офицера.
Желтовато-мутная вода этой глубокой реки, судоходной на протяжении 80 миль от устья для
самых больших, глубокосидящих кораблей, напомнила Ашанину китайские реки Вусунг и Янтсе Кианг. Но на Донае нет почти мелей и банок, которыми изобилуют китайские реки. Донай уже, берега его покрыты густой дикой растительностью. Местами река суживается на поворотах и на пароходе то и дело приходится перекладывать руль с борта на борт, и в
таких узких местах ветви береговых кустарников лезут в отворенные иллюминаторы кают.
Кроме французских солдат, одетых в темно-синие куртки и белые широкие, стянутые у ног штаны и в анамских шляпах на головах, тут были темнокожие тагалы в пестрых, светло-синих рубахах и
таких же штанах, с несколько выкаченными глазами и толстыми губами, добродушные на вид люди, молчаливо покуривавшие сигары и с недоумением поглядывающие на берега чужой страны, куда их, неизвестно почему, перевезли вдруг с родного острова и теперь везут для усмирения
таких же туземцев, как и они
сами.
—
Так вы думаете, поручик, что экспедиция скоро окончится? — спрашивал между тем Ашанин
самым, по-видимому, равнодушным тоном, будто не обращая ни малейшего внимания на жужжание пуль.
Довольный, что вернулся жив и невредим из этой первой военной стычки, которую он видел в своей жизни, он с большим аппетитом ел яичницу и ветчину, находя обед чрезвычайно вкусным и
так же вкусным простое красное вино, и после обеда горячо заспорил с французами, когда речь зашла о Суворове, которого французы называли Sywaroff и находили, что он был
самый заурядный генерал, а не талантливый полководец.
—
Так пусть сажает на салинг, если он, в
самом деле,
такой башибузук, каким вы его представляете. Пусть! — порывисто говорил Ашанин, охотно готовый не только высидеть на салинге, но даже претерпеть и более серьезное наказание за свое сочувствие к анамитам. — Но только вы ошибаетесь… адмирал не пошлет на салинг…
Ашанин был в восторге от похвалы капитана. Теперь ему было все равно, как отнесется к его работе даже
сам адмирал, — ведь Василий Федорович похвалил! А мнение
такого человека было в то время для Ашанина
самым дорогим.
Недаром же моряки,
самые опытные и бесстрашные,
так не любят туманы, предпочитая им хотя бы свирепые штормы.
Старший офицер больше не настаивал. И он подумал, что
сам поступил бы точно
так, если бы был командиром.
— А мне, вы думаете, было весело? — улыбнулся капитан. — Могу вас уверить, господа, что не менее жутко, а, скорее, более, чем каждому из вас…
Так вот, доктор, в такую-то погоду мы, как образно выражается почтенный Степан Ильич, жарили
самым полным ходом, какой только мог дать влюбленный в свою машину Игнатий Николаевич… А он, вы знаете, постоит за честь своей машины.
—
Так долго ли было до греха, доктор? — продолжал капитан. — И у нас по борту прошло судно… Помните, Степан Ильич? Если бы мы не услышали вовремя колокола… какая-нибудь минута разницы, не успей мы крикнуть рулевым положить руль на борт, было бы столкновение… Правила предписывают в
таком тумане идти
самым тихим ходом… А я между тем шел
самым полным… Как видите, полный состав преступления с известной точки зрения.
— И Корнев, наверно, отдал бы под суд или, по меньшей мере, отрешил меня от командования, если бы я поступил по правилам, а не
так, как велит совесть… Вот почему он благодарил меня вместо того, чтобы отдать под суд!
Сам он тоже не по правилам спешил к Сахалину и тоже в густой туман бежал полным ходом…
Так позвольте, господа, предложить тост за тех моряков и за тех людей, которые исполняют свой долг не за страх, а за совесть! — заключил капитан, поднимая бокал шампанского.
— Но, в
самом деле, какой же смысл в
такой гонке, Степан Ильич?..