Неточные совпадения
— А вот, Володя, тут варенье, —
говорила Мария Петровна, показывая на большой, забитый гвоздями ящик, в котором был почти весь запас, заготовленный на зиму. — Полакомишься…
За границей такого нет.
И Володя не без удовольствия вынимал из-за борта своей куртки новые золотые часы, подаренные адмиралом, и
говорил дяде время.
— И вовсе даже можно! Барин правильно
говорит! — заступился
за Володю Бастрюков. — Это, ваше благородие, Аксютин так мелет потому, что его самого драли как Сидорову козу… У него и три зуба вышиблено от чужого, можно сказать, зверства.
— Служил, братцы, у нас на фрегате один матросик — Егорка Кирюшкин… Нечего
говорить, матрос как есть форменный, первый, можно сказать, матрос по своему делу… штыкболтным [Матрос, который ходит на нок (оконечность реи) и вяжет угол паруса (штык-болт).] на фор-марса-pee и
за гребным на капитанском вельботе был… Все понимали, что бесстрашный матросик: куда хочешь пошли — пойдет. Но только, скажу я вам, человек он был самый что ни на есть отчаянный… вроде как будто пропащий…
— То-то и есть. Отлежится в лазарете и опять
за свои дела… да еще куражится: меня,
говорит, никакой бой не возьмет… Я,
говорит, им покажу, каков я есть! Это он про капитана да про старшего офицера… Хорошо. А старшим офицером у нас в те поры был капитан-лейтенант Барабанов — может, слыхал, Аксютин?
Но стыд
за свое малодушие заставляет молодого лейтенанта пересилить свой страх. Ему кажется, что и капитан и старый штурман видят, что он трусит, и читают его мысли, недостойные флотского офицера. И он принимает позу бесстрашного моряка, который ничего не боится, и, обращаясь к старому штурману, стоящему рядом с капитаном, с напускной веселостью
говорит...
— Туда же… лезет! Оскорбил,
говорит, матроса. Вы-то, господа, не забиждайте матроса, а свой брат, небось, не забидит. Может, и крепостных имеет, живет в холе и трудов настоящих не знает, а учит. Ты поживи-ка на свете, послужи-ка как следовает, тогда посмотрим, как-то ты сам не вдаришь никого… Так, зря мелет! — закончил боцман и плюнул
за борт.
— Российская трубочка, Захарыч, оттого и скусная! А ведь всего
за нее два пятака дадено! — весело
говорил Бастрюков, протягивая боцману трубку.
«А ты, Кошкин, проси, чего желаешь,
за то, что меня спас!» А Кошкин ему в ответ: «Дозвольте, —
говорит, — чарку
за вас выпить, вашескобродие».
— Шел я это, вашескобродие, на пристань из кабака и был я, вашескобродие, выпимши… Однако шел сам, потому от капитана приказ — на корвет являться как следует, на своих ногах… А этот вот самый арап, вашескобродие, привязался… Лопотал, лопотал что-то по-своему — поди разбери… А затем
за руку взял… я и подумай: беспременно в участок сволокет…
За что, мол?.. Ну, я и треснул арапа, это точно, вашескобродие… Отпираться не буду… А больше нечего
говорить, вашескобродие, и другой вины моей не было.
— Ничего не выйдет, Андрей Николаич. Вы, право, мнительный человек и напрасно только расстраиваете себя… Все будет отлично, и адмирал останется доволен. Он хоть и заноза, как вы
говорите, а умный человек и не придирается из-за пустяков. Да и не к чему придраться… Пойдемте-ка лучше, Андрей Николаич, обедать… И то сегодня запоздали… А есть страх хочется…
Положим, их требования от него скромнее, их развлечения грубее: помотаться по городу и провести время в каком-нибудь кабачке
за стаканом водки, но и это отвлечение от однообразной судовой жизни громадное удовольствие, не
говоря уже о том, что даже и беглое мимолетное знакомство с чужой стороной, с другими порядками и нравами, конечно, интересует матросов и невольно производит впечатление, действуя развивающим образом.
— А то как же? В полном аккурате могу
говорить.
За два года-то выучился… А вы, должно, с конверта «Коршуна?»
— Есть-таки и во флоте такие мамзели-с, —
говорил иногда ворчливо Степан Ильич, прибавляя к словам «ерсы». — Маменька там адмиральша-с, бабушка княгиня-с, так он и думает, что он мамзель-с и ему всякие чины да отличия
за лодырство следуют… Небось, видели флаг-офицера при адмирале? Егозит и больше ничего, совершенно невежественный офицер, а его
за уши вытянут… эту мамзель… Как же-с, нельзя, племянничек важной персоны… тьфу!
— С богом! Постарайтесь отыскать и спасти человека! —
говорил капитан и снова приставил бинокль к глазам, стараясь разглядеть в волнах упавшего. — Кто это упал
за борт, Андрей Николаевич? — спрашивал он, не отрывая глаз от бинокля.
— Некогда,
говорит, ждать… Я,
говорит, еду
за свежей провизией, а не гулять. И приказали отваливать, хоть все офицеры и просили левизора подождать.
— Весьма возможно. Он любит лично знакомиться с чинами эскадры и с офицерами. Но вам-то тревожиться нечего, Андрей Николаевич. К вам самому строгому адмиралу не
за что придраться, хотя бы он и искал случая. Вы ведь знаете, что я не комплименты вам
говорю, и знаете, что я считаю
за счастье служить с вами, Андрей Николаевич! — прибавил с чувством капитан.
— Это еще что
за знакомство… Разве он так разносит! —
говорил Поленов.
«
За что, —
говорит, — вы будете чаи распивать да разговоры разговаривать, когда матрос на дождю мокнет…
Из-за убийства миссионеров, собственно
говоря, и началась война с Анамом Франции, желавшей воспользоваться предлогом для приобретения колонии.
Вслед
за таким началом почтенный миссионер, решивший, вероятно, что «рыбка клюнула», еще горячее продолжал
говорить о значении католичества и
говорил бы, конечно, весьма долго, если бы Ашанин, уставший от этой беседы и раздосадованный, что эти патеры принимают его
за дурака, готового променять свою веру благодаря непрошенным наставлениям, не перебил оратора на одном из патетических периодов насмешливым восклицанием...
— Так пусть сажает на салинг, если он, в самом деле, такой башибузук, каким вы его представляете. Пусть! — порывисто
говорил Ашанин, охотно готовый не только высидеть на салинге, но даже претерпеть и более серьезное наказание
за свое сочувствие к анамитам. — Но только вы ошибаетесь… адмирал не пошлет на салинг…
— Скоро подъем флага… Владимир Николаевич! —
говорил Ворсунька, потягивая Ашанина
за ногу.
Нечего и
говорить, как нравственно удовлетворен был капитан признанием своей правоты товарищами и строгим начальником эскадры; осунувшийся и похудевший, он словно ожил
за это время и, еще недавно бывший в числе порицателей беспокойного адмирала
за его подчас бешеные выходки, стал теперь горячим его почитателем.
— Это пусть
говорят дураки-с, которые предвидят волю господа бога, а я предвидеть не могу-с. Помните, как
за сто миль от Батавии, когда уж вы собирались на берегу разные фрикасе, с позволения сказать, кушать, нас прихватил ураган, и мы целую неделю солонину и консервы кушали-с?.. Помните?
По всему тому, что происходило на судебном следствии, и по тому, как знал Нехлюдов Маслову, он был убежден, что она не виновна ни в похищении ни в отравлении, и сначала был и уверен, что все признают это; но когда он увидал, что вследствие неловкой защиты купца, очевидно основанной на том, что Маслова физически нравилась ему, чего он и не скрывал, и вследствие отпора на этом именно основании старшины и, главное, вследствие усталости всех решение стало склоняться к обвинению, он хотел возражать, но ему страшно было
говорить за Маслову, — ему казалось, что все сейчас узнают его отношения к ней.
Неточные совпадения
Но та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, //
За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
Своим пенатам возвращенный, // Владимир Ленский посетил // Соседа памятник смиренный, // И вздох он пеплу посвятил; // И долго сердцу грустно было. // «Poor Yorick! — молвил он уныло, — // Он на руках меня держал. // Как часто в детстве я играл // Его Очаковской медалью! // Он Ольгу прочил
за меня, // Он
говорил: дождусь ли дня?..» // И, полный искренней печалью, // Владимир тут же начертал // Ему надгробный мадригал.
— Управитель так и оторопел,
говорит: «Что вам угодно?» — «А!
говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «
За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» —
говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи,
за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.
Черт сбил с толку обоих чиновников; чиновники,
говоря попросту, перебесились и поссорились ни
за что.