Неточные совпадения
— Ишь, ведь смола этот кадет…
так и приставал. Думает, что без него люди
не справляют службы. То и дело подходил, когда мы с Ивановым сидели на часах…
Не заснули
ли, мол… И все, братцы, ему огни в глазах мерещились… Шалый какой-то.
Лондон положительно ошеломил его своей, несколько мрачной, подавляющей грандиозностью и движением на улицах толпы куда-то спешивших людей, деловитых, серьезных и с виду
таких же неприветливых, как и эти прокоптелые серые здания и как самая погода: серая, пронизывающая, туманная, заставляющая зажигать газ на улицах и в витринах магазинов чуть
ли не с утра. Во все время пребывания в Лондоне Володя ни разу
не видел солнца, а если и видел, то оно казалось желтым пятном сквозь густую сетку дыма и тумана.
Едва
ли так тщательно и любовно убирали какую-нибудь барыню-красавицу, отправляющуюся на бал, как убирали матросы свой «Коршун». С суконками, тряпками и пемзой в руках, имея около себя жестянки с толченым кирпичом и мелом, они
не без ожесточения оттирали медь люков, компасов, поручней, кнехтов и наводили глянец на чугунные орудия, на болты, крючки, блочки и т. п.
— А может, бог даст, и разыщут. Мичман Лопатин башковатый человек и знает, где искать… А Артемьев, небось,
не дурак —
не станет против волны плыть… Он лег себе на спину, да и ждет помоги с корвета. Знает, что свои
не оставят… А как увидит баркас, голосом крикнет или какой знак подаст… Тоже у нас вот на «Кобчике» один матросик сорвался и на ходу упал…
Так волна куда сильнее была, а вызволил господь — спасли. И акул-рыба
не съела! Вот видишь
ли, матросик. А ты говоришь:
не найдут. Еще как ловко найдут!
— Знаю-с… Он вас
не любит… А все-таки… надо, знаете
ли, на судне избегать ссор… На берегу поссорились — и разошлись, а здесь никуда
не уйдешь друг от друга, и потому следует жить по возможности мирно… Я вам об этом говорил — помните? — еще когда вы поступили на корвет.
В те отдаленные времена немало было моряков, выражавших
такие опасения. Но время показало, что и дисциплина
не пропала, и матросы добросовестно и усердно исполняют свое дело, и едва
ли не лучше прежнего, и без тех ужасных сцен варварских расправ былого времени. И главное — матрос перестал работать из-под палки, перестал быть машиной и сделался человеком.
Володя испытал
не раз
такие чувства во время скитальческой жизни моряка, у которого все встречи
так мимолетны, и обнимают чуть
ли не все страны света.
— Я, Василий Федорович, вообще… Другие вот любят, знаете
ли, быть на виду у начальства, а я этого
не люблю…
Не такой характер. Что делать! — застенчиво усмехнулся Андрей Николаевич. — А пожалуй, адмирал к нам сядет? — вдруг тревожно спросил он.
— Лучшего помещения вы нигде
не найдете… Мы, видите
ли, еще на биваках,
так сказать… Ведь всего два с половиной года, как мы заняли Сайгон, и война еще
не окончилась… Эти проклятые анамиты еще бунтуют… Но наш адмирал Бонар скоро покончит с этими канальями… Скоро, будьте уверены… Через пять-шесть месяцев у нас в Сайгоне будут и хорошие гостиницы, и рестораны, и театры… все, что нужно цивилизованному человеку, а пока у нас все временное…
Часовые на баке чутко прислушивались,
не раздастся
ли поблизости
такого же звона или гудения свистка парового судна.
Старший штурман, серьезный, озабоченный и недовольный, каким он бывал всегда, когда «Коршун» плыл вблизи берегов, или когда была
такая погода, что нельзя было поймать солнышка и определиться астрономически, и приходилось плыть по счислению, частенько посматривал на карту, лежавшую в штурманской рубке, и затем поднимался на мостик и подходил к компасу взглянуть, по румбу
ли правят, и взглядывал сердито на окружавшую мглу, точно стараясь пронизать ее мысленным взором и убедиться, что течение
не отнесло корвет к берегу или к какому-нибудь острову на пути.
Казалось бы, ничего этого
не могло быть,
так как, принимая в соображение туман, курс «Коршуна» был проложен среди открытого моря, в благоразумном отдалении от опасных мест, но кто его знает это течение:
не снесло
ли оно в сторону?
—
Так долго
ли было до греха, доктор? — продолжал капитан. — И у нас по борту прошло судно… Помните, Степан Ильич? Если бы мы
не услышали вовремя колокола… какая-нибудь минута разницы,
не успей мы крикнуть рулевым положить руль на борт, было бы столкновение… Правила предписывают в
таком тумане идти самым тихим ходом… А я между тем шел самым полным… Как видите, полный состав преступления с известной точки зрения.
— И если стать на эту точку зрения, то я должен бы
не спешить на помощь товарищу, а думать о собственном благополучии. Многие адмиралы одобрили бы
такое благоразумие, тем более что и правила его предписывают… Но все вы, господа, конечно, поступили бы точно
так, как и я, и наплевали бы на правила, а торопились бы на помощь бедствующему судну,
не думая о том, что скажет начальство, хотя бы вы знали, что оно и отдаст вас под суд…
Не правда
ли, Ашанин?
Но однажды, когда Ашанин вошел в капитанскую каюту, чтобы возвратить книгу и взять другую из библиотеки капитана, он застал Василия Федоровича с
таким грустным, страдальческим выражением лица, что подумал,
не болен
ли капитан.
Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу
ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все
ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился
ли в родной?
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я
не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе
не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «
Не могу понять. // Отселе вижу, что
такое: // Во-первых (слушай, прав
ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«
Так ты женат!
не знал я ране! // Давно
ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О,
так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто
не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был
так же тих ее поклон.
Мой бедный Ленский! за могилой // В пределах вечности глухой // Смутился
ли, певец унылый, // Измены вестью роковой, // Или над Летой усыпленный // Поэт, бесчувствием блаженный, // Уж
не смущается ничем, // И мир ему закрыт и нем?.. //
Так! равнодушное забвенье // За гробом ожидает нас. // Врагов, друзей, любовниц глас // Вдруг молкнет. Про одно именье // Наследников сердитый хор // Заводит непристойный спор.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того
ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. //
Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «
Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —