Неточные совпадения
Но
какого бы мнения
ни был Андрей Николаевич о капитанском приказании, а оно
было для него свято, и необходимо
было его исполнить.
— Служил, братцы, у нас на фрегате один матросик — Егорка Кирюшкин… Нечего говорить, матрос
как есть форменный, первый, можно сказать, матрос по своему делу… штыкболтным [Матрос, который ходит на нок (оконечность реи) и вяжет угол паруса (штык-болт).] на фор-марса-pee и за гребным на капитанском вельботе
был… Все понимали, что бесстрашный матросик: куда хочешь пошли — пойдет. Но только, скажу я вам, человек он
был самый что
ни на
есть отчаянный… вроде
как будто пропащий…
— Тоже чужие, а жалко… Теперь пока они еще места найдут… А главное, баринок, сиротки Жаку жалко… Такой щуплый, беспризорный… А сердце в
ем доброе, ваше благородие… Уж
как он благодарил за хлеб, за соль нашу матросскую. И век
будут французы нас помнить, потому от смерти спасли… Все человек забудет, а этого
ни в жисть не забудет!
Прибавился для компании Соньки еще пассажир — вторая обезьяна, купленная мичманом Лопатиным и названная им, к удовольствию матросов, Егорушкой. И Сонька и Егорушка скоро поладили с большим черным водолазом Умным — действительно умным псом, принадлежавшим старшему штурману, настолько умным и сообразительным, что он отлично понимал порядки морской службы и неприкосновенность палубы и
ни разу не возбуждал неудовольствия даже такого ревнителя чистоты и порядка,
каким был старший офицер.
К этому надо прибавить, что воистину затейливые и неожиданные словечки ругательного характера не имели
ни малейшего признака раздражения или гнева, а так лились себе из уст Федотова с той же непосредственностью, с
какой птица
поет, и словно бы для того только, чтобы напомнить и здесь, под голубым небом тропиков, что и он и все корветские находятся на оторванном, плавучем уголке далекой родины.
Но
как ни ласкова
была импровизация боцмана, матросы, тем не менее, быстро вскакивали, напяливали штаны и, заворачивая подушку, простыню, подстилку и одеяло в парусные койки, сворачивали их в аккуратные и правильные кульки, похожие на толстую колбасу, и перевязывали крест-накрест просмоленными черными веревочными лентами.
Старший штурман, сухой и старенький человек, проплававший большую часть своей жизни и видавший всякие виды, один из тех штурманов старого времени, которые
были аккуратны,
как и пестуемые ими хронометры, пунктуальны и добросовестны, с которыми,
как в старину говорили, капитану можно
было спокойно спать, зная, что такой штурман не прозевает
ни мелей,
ни опасных мест, вблизи которых он чувствует себя беспокойным, — этот почтенный Степан Ильич торопливо допивает свой третий стакан, докуривает вторую толстую папиросу и идет с секстаном наверх брать высоты солнца, чтобы определить долготу места.
А в гардемаринской каюте Ашанин сцепился с долговязым и худым,
как щепка, гардемарином Кошкиным, который — о, ужас! — находил, что капитан слишком «гуманничает», и, несмотря на общие протесты, мужественно заявил, что когда он, Кошкин,
будет командиром, то… сделайте одолжение, он разных этих поблажек давать не
будет… Он
будет действовать по закону…
Ни шага от закона… «Закон, а я его исполнитель… и ничего более». И в доказательство этого Кошкин усиленно бил себя в грудь.
Полисмен Уйрида начал довольно обстоятельный рассказ на не совсем правильном английском языке об обстоятельствах дела: о том,
как русский матрос
был пьян и
пел «более чем громко» песни, — «а это
было, господин судья, в воскресенье, когда христианину надлежит проводить время более прилично», —
как он, по званию полисмена, просил русского матроса
петь не так громко, но русский матрос не хотел понимать
ни слов,
ни жестов, и когда он взял его за руку, надеясь, что русский матрос после этого подчинится распоряжению полиции, «этот человек, — указал полисмен пальцем на «человека», хлопавшего напротив глазами и дивившегося всей этой странной обстановке, — этот человек без всякого с моей стороны вызова, что подтвердят и свидетели, хватил меня два раза по лицу…
Какой ты
ни на
есть человек, богатый ли, бедный, а все мистер да мистер — господин, значит.
После роскошного завтрака, с обильно лившимся шампанским и,
как водится, со спичами, корвет тихо тронулся из залива, и на палубе раздались звуки бального оркестра, расположенного за грот-мачтой. Тотчас же все выбежали наверх, а палуба покрылась парами, которые кружились в вальсе. Володя добросовестно исполнял свой долг и танцевал без устали то с одной, то с другой, то с третьей и, надо признаться, в этот день
ни разу даже не вспомнил о мисс Клэр, хотя отец ее, доктор, и
был на корвете.
Несмотря на то что после обеда на берегу вдвоем с ревизором Андрей Николаевич, попробовавший и портвейна, и хереса, и лафита, и портера, и шампанского, и, наконец, ликеров за кофе,
был краснее обыкновенного и не совсем ясно и членораздельно произносил слова, тем не менее, с нескрываемой брезгливостью оборвал ревизора, сказавши, что ему нет
ни малейшего дела до того,
как отзывается о нем Ашанин, но что он считает его порядочным и честным молодым человеком и усердным по службе…
— Эти позорящие наказания пока оставлены только для тех матросов, которые за дурное поведение могут
быть переведены в разряд штрафованных, но не иначе,
как по суду. Уверен, у нас
ни одного штрафованного не
будет… Не так ли, ребята?
Помни, что ты
какой ни на
есть, а король…
— Да
ни за что. Просто хотел показать, что офицер должен
быть всегда готов. У него и в мирное время всегда бывало
как бы на войне!
Была и интересная парочка: молодой лорд и его жена, молоденькая и хорошенькая леди, которые совершали свое несколько далекое свадебное путешествие —
ни более,
ни менее,
как на Сандвичевы острова, чтобы оттуда потом через Америку вернуться на родину.
Но мичмана, по-видимому, не особенно интересует
ни исторический очерк Кохинхины,
ни личность анамского короля Ту-Дука,
ни резня миссионеров,
ни список французских кораблей,
ни цифры французских войск и их заболеваемости,
ни страстные филиппики против варварского обращения с анамитами,
ни лирические отступления об отвратительности войн,
ни наивные пожелания, чтобы их не
было, и чтобы дикарям не мешали жить,
как им угодно, и насильно не обращали в христианство.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы
ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько
ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы,
какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу
ни смутило, //
Как сильно
ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, //
Был так же тих ее поклон.
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук еще не знав, // Он
был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И детям прочили венцы // Друзья-соседи, их отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В глазах родителей, она // Цвела
как ландыш потаенный, // Не знаемый в траве глухой //
Ни мотыльками,
ни пчелой.
Кто б
ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче
как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь
ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!