Неточные совпадения
— Ну, конечно… А то
что здесь без дела толочься… Когда переберетесь, знайте,
что вы будете жить в каюте с батюшкой…
Что, недовольны? — добродушно улыбнулся старший офицер. — Ну,
да ведь только ночевать. А больше решительно некуда
вас поместить… В гардемаринской каюте нет места… Ведь о вашем назначении мы узнали только вчера… Ну-с, очень рад юному сослуживцу.
— Кроме того,
вам не мешает познакомиться и с машиной корвета… Потом будете стоять и машинные вахты… И по штурманской части надо навостриться… Ну,
да не все сразу, — улыбнулся старший офицер. — И, главное, от
вас самого зависит научиться всему,
что нужно для морского офицера. Была бы только охота… И вот еще
что…
— А
вы уж изволили встать? А я только
что хотел
вас побудить…
Да как же, барин, у
вас сапоги не чищены… и платье тоже… Я утром рано заходил, так боялся обеспокоить… И поп стонет…
—
Да оставьте, наконец, меня в покое! Я уже сто раз говорил! — вспыхивает старший штурман. — И к
чему вам знать, скажите на милость, Игнатий Николаевич?
— Тоже и у их беднота… по всему видно… Терплят… И везде, видно, который ежели простой народ, то терплит… Во всех царствах одно им положение! — философически прибавил Бастрюков. — Разве вот
что англичане
да французы быдто с форцом… Там и простой народ, а с понятием… И с большим по-ня-ти-ем! Как
вы полагаете?.. Небось, не то
что мы, чумазые…
—
Да что вы волнуетесь, Андрей Николаевич! — успокаивал его старший штурман, относившийся к высшему начальству с философским равнодушием человека, не рассчитывающего на карьеру и видавшего на своем долгом веку всяких начальников, которые, тем не менее, не съели его. Он тянет служебную лямку добросовестно и не особенно гоняется за одобрениями: все равно из них шубы не сошьешь; все равно для штурмана нет впереди карьеры.
— Ничего не выйдет, Андрей Николаич.
Вы, право, мнительный человек и напрасно только расстраиваете себя… Все будет отлично, и адмирал останется доволен. Он хоть и заноза, как
вы говорите, а умный человек и не придирается из-за пустяков.
Да и не к
чему придраться… Пойдемте-ка лучше, Андрей Николаич, обедать… И то сегодня запоздали… А есть страх хочется…
— Отчего же? Изредка навещайте… За
что быть невежливым с людьми, которые
вас обласкали… Непременно побывайте, но только… Ну,
да вы понимаете…
— Именем вашего дядюшки, открывшего этот островок в 1824 году, когда он на шлюпе «Верном» шел из Ситаи на Сандвичевы острова… Он
вам никогда об этом не говорил?
Да и я ничего не знал и только
что сейчас прочел в английской лоции… Вероятно, и ваш дядюшка не знает,
что его именем назван островок в английских лоциях… Напишите же вашему дядюшке об этом и скажите,
что мы проходили мимо этого островка…
— А
вы — невежа, господин Первушин! — крикнул Володя. — И я знаю, почему
вы стараетесь при всяком случае сделать мне неприятность: потому
что я
вас считаю дантистом…
Вы бьете матросов,
да еще не имеете доблести делать это открыто и бьете исподтишка…
—
Да что вы так беспокоитесь, Андрей Николаевич? Уж, кажется, «Коршун» в идеальном порядке! — не раз успокаивал старшего офицера доктор Федор Васильевич…
— При нем советую изменить аллюр, батенька… непременно изменить… И если он позовет, бегите к нему рысью…
Да вот еще
что, господа гардемарины милые, знаете ли
вы приказ Нельсона перед Трафальгарской битвой?
«За
что, — говорит, —
вы будете чаи распивать
да разговоры разговаривать, когда матрос на дождю мокнет…
—
Вы увидите, какие здесь болота и какой климат! Лихорадки и дизентерии губительнее всяких сражений… А этого не понимают! — ворчал адмирал, не досказывая, конечно, перед юным иностранцем, кто не понимает этого. — Думают,
что можно с горстью солдат завоевывать страны!
Да, только французы могут геройски переносить те лишения, какие им выпадают на долю вдали от родины. Слава Франции для них выше всего! — неожиданно прибавил адмирал.
— Не вполне…
Вы уже очень того… замечтались…
Да я-то
что! Согласен или не согласен,
вам наплевать! А вот беспокойный адмирал…
— Здравствуйте, любезный друг… Очень рад
вас видеть… Слышал от Василия Федоровича,
что хорошо служите… Я
вас потребовал, чтобы
вы мне прочли,
что вы там видели в Кохинхине…
Да… прослушаю… Завтракаете у меня, а после завтрака…
— Какая, однако, скотина этот Бонар! Ведь
вас могли подстрелить неизвестно за
что… Он не должен был приглашать… И я
вас не за тем посылал, чтобы
вы рисковали своей жизнью из-за глупости этого осла… Ну, слава богу,
вы целы… Больше я
вас к дуракам не пошлю…
Да не хотите ли чего-нибудь выпить?
Вы целый час читали; горло, я думаю, пересохло.
Чего хотите: лимонаду, аршаду, сельтерской воды…
—
Да вы, Степан Ильич, лучше прямо скажите,
что мы осенью не попадем в Кронштадт.
—
Да чего вы хнычете, Игнатий Николаевич. Придем, наверное придем в сентябре! — воскликнул Лопатин. — Степан Ильич ведь всегда Фому неверного строит… Сглазу боится.
— Ну как я об вас об таком доложу? — пробормотал почти невольно камердинер. — Первое то, что вам здесь и находиться не следует, а в приемной сидеть, потому вы сами на линии посетителя, иначе гость, и с меня спросится…
Да вы что же, у нас жить, что ли, намерены? — прибавил он, еще раз накосившись на узелок князя, очевидно не дававший ему покоя.
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.