Неточные совпадения
Наташке и хотелось украсть сладкий пирог и потихоньку съесть его, да нельзя было: раз —
что Варвара торчит около нее, да и только, не выжить ее ничем; а другое —
если и уйдет и без нее снимать со сковороды, так она потом посчитает по следам на сковороде: сколько нет, столько пирожков потребует, — никак украсть нельзя ни одного.
—
Если вы думаете, Ардальон Борисыч,
что я у вас стяну сахарцу, так вы ошибаетесь, — мне вашего сахарцу не надо.
— Конечно, пачкайте, Павел Васильевич,
что ей в зубы смотреть.
Если и придет, так ей можно будет сказать,
что это она сама с пьяных глаз так отделала.
Думалось,
что если ударить по ней несколько раз камышевкою, то поднимется до самого неба пыльный столб.
— Ну вот, не хочешь, чудород!
Что ж, ты век бобылем жить станешь? — уверенно возразил Рутилов. — Или в монастырь собираешься? Или еще Варя не опротивела? Нет, ты подумай только, какую она рожу скорчит,
если ты молодую жену приведешь.
—
Что ты за Варвару так уцепился? — говорил Рутилов. — Ты думаешь, хорошо тебе будет,
если ты через нее получишь место? Она тебя оседлает.
— Ой, голубушка, Варвара Дмитриевна, вы так не говорите, — за это большие неприятности могут быть, коли узнают. Особенно,
если учитель. Начальство страсть как боится,
что учителя мальчишек бунтовать научат.
Ну, я говорю,
если нет молока, то скажите Анне Михайловне,
что я прошу дать мне стакан воды.
— Ну вот, — радостно сказала она, — наконец-то. А то я уже ждала, ждала, да и жданки потеряла. А только как же конверт, —
если он спросит,
что я скажу?
— Ну,
если вы думаете,
что тесно, — сказала Вершина, — то Владя и пешком может итти.
А Передонову нравилось, когда мальчики плакали, — особенно,
если это он так сделал,
что они плачут и винятся. Владино смущение и сдержанные слезы на его глазах, и робкая, виноватая его улыбка — все это радовало Передонова. Он решил ехать с Мартою и Владею.
—
Если вы думаете, Ардальон Борисыч,
что тесно будет, то я могу пешком пойти.
Передонов сидел рядом с Мартою. Ему расчистили так много места,
что Марте совсем неудобно было сидеть. Но он не замечал этого. А
если бы и заметил, то подумал бы,
что так и должно: ведь он — гость.
Но за последние дни Вершина не раз повторяла ему,
что если он хочет добра Марте, то не должен сердить Передонова.
Передонов стал на привычное свое место. Певчие отсюда все были ему видны. Щуря глаза, он смотрел на них и думал,
что они стоят беспорядочно и
что он подтянул бы их,
если бы он был инспектором гимназии. Вот смуглый Крамаренко, маленький, тоненький, вертлявый, все оборачивается то туда, то сюда, шепчет что-то, улыбается, — и никто-то его не уймет. Точно никому и дела нет.
Крамаренко посмотрел на Передонова с удивлением и молча пробежал мимо. Он принадлежал к числу тех гимназистов, которые находили Передонова грубым, глупым и несправедливым и за то ненавидели и презирали его. Таких было большинство. Передонов думал,
что это — те, кого директор подговаривает против него,
если не сам, то через сыновей.
Володин сделал понимающее лицо, хотя, конечно, не знал, какие это нашлись вдруг у Передонова дела. А Передонов думал,
что ему необходимо будет сделать несколько визитов. Вчерашняя случайная встреча с жандармским офицером навела его на мысль, которая показалась ему весьма дельною: обойти всех значительных в городе лиц и уверить их в своей благонадежности.
Если это удастся, тогда, в случае
чего, у Передонова найдутся заступники в городе, которые засвидетельствуют его правильный образ мыслей.
В том письме еще определеннее будет написано,
что есть места в виду,
что если скоро повенчается, то теперь же можно будет одно из них выхлопотать Передонову.
— А вот, — объяснил Передонов, —
если в округ донесут,
что я в церковь не хожу или там другое
что, так вот,
если приедут и спрашивать будут.
Он на всех наводил
если не страх, то чувство неловкости, потому
что, не уставая, кого-нибудь громил, кому-нибудь грозил Сибирью да каторгою.
— Мне, Ардальон Борисыч, нет времени особенно углубляться в городские отношения и слухи, я по горло завален делом.
Если бы жена не помогала, то я не знаю, как бы справился. Я нигде не бываю, никого не вижу, ничего не слышу. Но я вполне уверен,
что все это,
что о вас говорят, — я ничего не слышал, поверьте чести, — все это вздор, вполне верю. Но это место не от одного меня зависит.
— Ха-ха-ха! — отчетливо делал он, кончая смеяться, сел в кресло и откинул голову, словно падая от смеха. — Удивили же вы меня, почтенный Ардальон Борисыч! ха-ха-ха! Скажите мне, будьте любезны, на
чем вы основываете ваше предположение,
если посылки, которые вас привели к этому заключению, не составляют вашей тайны! ха-ха-ха!
Открыто этого не говорили, но уже и не спорили с Передоновым и ограничивались нерешительными и двусмысленными ответами: каждый боялся,
что его сочтут глупым,
если он станет спорить, а вдруг окажется,
что это — правда.
Поручик глубоко презирал в душе гимназистов, у которых, по его мнению, не было и не могло быть военной выправки.
Если бы это были кадеты, то он прямо сказал бы,
что о них думает. Но об этих увальнях не стоило говорить неприятной правды человеку, от которого зависели его уроки.
Саше велели раздеться. Суровцев внимательно рассмотрел его и не нашел никакого порока, а Хрипач убедился,
что Саша вовсе не барышня. Хотя он и раньше был в этом уверен, но считал полезным, чтобы впоследствии,
если придется отписываться на запросы округа, врач гимназии имел возможность удостоверить это без лишних справок.
— Вы, Мишенька, извольте сначала делом заняться два часика, а уж потом,
если угодно, потолкуем. Тогда — сколько угодно, а теперь — ни-ни, потому
что прежде всего дело.
— Извините, я вам помешала. Он у меня такой,
что не прочь и полениться,
если ему дать волю.
Передонов подумал,
что у Володина, пожалуй, и денег столько нет. Или поскупится, купит простенький, черный. И это будет скверно, думал Передонов: Адаменко — барышня светская;
если итти к ней свататься в кой-каком галстуке, то она может обидеться и откажет. Передонов сказал...
—
Если жена соответствует, то
чего лучше, — подтвердил Володин.
— Меня удивляет, Надежда Васильевна,
что вы спрашиваетесь у вашего братца, который, к тому же, изволит быть еще мальчиком.
Если бы он даже изволил быть взрослым юношей, то и в таком случае вы могли бы сами. А теперь, как вы у него спрашиваетесь, Надежда Васильевна, это меня очень удивляет и даже поражает.
— Мне очень странно, Надежда Васильевна,
что вы так поступаете, — сказал Володин. — Я к вам со всем расположением и, можно сказать, пламенно, а вы, между прочим, из-за братца.
Если вы теперь из-за братца, другая изволит из-за сестрицы, третья — из-за племянника, а там и еще из-за кого-нибудь из родственников, и все так не будут выходить замуж, — этак и род людской совсем прекратится.
— После этого,
если Мишенька показывает ко мне такие чувства, а вы его, оказывается,
что спрашиваете, то это выходит,
что я должен и от уроков отказаться, потому
что как же я теперь стану ходить,
если Мишенька ко мне этак?
— Я, Ардальон Борисыч, только сказал,
что если так, то я должен отказаться, а она мне изволила сказать,
что не надо отказываться, а как я ничего не изволил ответить, то вышло,
что она меня упросила. А уж теперь это от меня зависит: хочу — откажусь, хочу — буду ходить.
На улице сомнения овладели Передоновым. А
что,
если это — ловушка? А вдруг окажется,
что Гудаевский дома, и его схватят и начнут бить? Не вернуться ли лучше назад?
Он стоит того, чтобы я наставила ему рога;
если он допускает,
что другие исполняют его обязанности, то пусть другие имеют и его права.
—
Если вы, Ардальон Борисыч, так обо мне понимаете, то одно только могу сказать: благодарю покорно.
Если вы обо мне так, то
что же я после этого должен делать? Как это я должен понимать, в каком смысле?
Но
если ей казалось,
что принесли дешевое или плохое, то она сердилась. Не нравилось ей тоже,
если двое гостей приносили одинаковое.
Она ничего не обещала, но глядела укоризненно, и губы ее двигались с беззвучною угрозою; казалось,
что если она скажет слово, то станет страшно.
Владя, привыкший к розгам, видевший не раз дома, как отец сек Марту, хоть и жалел теперь сестру, но думал,
что если наказывают, то надо делать это добросовестно, — и потому стегал Марту изо всей своей силы, аккуратно считая удары.
— Нет, уж вы, юноша, знайте, — сердито сказал Богданов, —
что это нельзя, и
если я еще услышу, тогда мы вас уволим.
— Вот, дело нехитрое, — сказала Преполовенская, — да
если хотите, мы с мужем вам все устроим, вы только сидите, и ни о
чем не думайте.
Затем пришла ему в голову мысль,
что не худо бы надеть корсет, а то за старика примут,
если невзначай согнешься. Он потребовал от Варвары корсет. Но Варварины корсеты оказались ему тесны, ни один не сходился.
Стоявший у двери мальчик-ученик смешливо фыркнул. Хозяин строго посмотрел на него. По-испански стричь ему не приходилось, и он не знал,
что это за прическа испанская, и есть ли такая прическа. Но
если господин требует, то, надо полагать, он знает,
чего хочет. Молодой парикмахер не пожелал обнаружить своего невежества. Он почтительно сказал...
— Помилуйте, зачем же пивом! — любезно улыбаясь, отвечал парикмахер, — а только возьмите то,
что если постричь сколько-нибудь и притом же так как у вас на голове уже солидность обозначается, то никак не хватает на испанскую прическу.
Ему казалось,
что если она не как прежде боится его, то это потому,
что она укрепилась в своем преступном замысле отделаться от него и подменить его Володиным.
—
Если у вас изволят шарики воровать, а вы изволите в это время быть в другом месте, а шарики брошены, то вам надо было загодя другие шарики завести, чтобы нам было
чем играть. Мы шли, хотели поиграть, а
если шариков нету, то как же мы можем играть?
Время шло, а выжидаемая день за днем бумага о назначении инспектором все не приходила. И частных сведений о месте никаких не было. Справиться у самой княгини Передонов не смел: Варвара постоянно пугала его тем,
что она — знатная. И ему казалось,
что если бы он сам вздумал к ней писать, то вышли бы очень большие неприятности. Он не знал,
что именно могли с ним сделать по княгининой жалобе, но это-то и было особенно страшно. Варвара говорила...
Если приходилось вынуть руку, поздороваться, он прихватывал бумагу под пальто левою рукою и думал,
что никто не может догадаться.
Саша был очарован Людмилою, но что-то мешало ему говорить о ней с Коковкиною. Словно стыдился. И уже стал иногда бояться ее приходов. Сердце его замирало, и брови невольно хмурились, когда он увидит под окном ее быстро мелькавшую розово-желтую шляпу. А все-таки ждал ее с тревогою и с нетерпением, — тосковал,
если она долго не приходила. Противоречивые чувства смешались в его душе, чувства темные, неясные: порочные — потому
что ранние, и сладкие — потому
что порочные.
—
Что ж, — сказала она, — надо же молиться. Помолиться, поплакать, свечку поставить, подать, помянуть. И я люблю все это, свечки, лампадки, ладан, ризы, пение, —
если певчие хорошие, — образа, у них оклады, ленты. Да, все это такое прекрасное. И еще люблю… его… знаешь. распятого…