Неточные совпадения
Словом сказать, представление об этом «собственном угле»
было всегда до того присуще мне, что когда
жить за родительским хребтом сделалось уже неловко, а старое, насиженное гнездо, по воле случая,
не дошло до рук, то мысль об обретении нового гнезда начала преследовать меня, так сказать, по пятам.
Задумчивость моя усугублялась с каждым годом. Пришельцы-соседи устраивались по-новому и проявляли поползновение
жить шумно и весело. Среди этой вдруг закипевшей жизни, каждое движение которой говорило о шальной деньге мой бедный, заброшенный пустырь
был как-то совсем
не у места. Ветшая и упадая, он как бы говорил мне: беги сих мест, унылый человек!
Живу, руководствуясь сейчас высказанными соображениями, то
есть не зная ни сельскохозяйственных затей, ни просветительных задач.
Мне могут возразить, что бывшие владельцы все-таки кой-чем воспользовались, и именно лесом (нынешний лес
не особенно стар, лет 30–35,
не больше, а
есть участки и моложе). Действительно, громадные пни, встречающиеся на каждом шагу, свидетельствуют, что лесу сведено достаточно, но, во-первых, большая его часть
была, несомненно, употреблена на нужды самого имения, а, во-вторых, ежели двое-трое из кратковременных владельцев (едва ли даже они
жили в имении) и урвали что-нибудь, то, право, сущую безделицу.
За всем тем, я
не только
живу, но и хочу
жить и даже, мне кажется, имею на это право.
Не одни умные имеют это право, но и дураки,
не одни грабители, но и те, коих грабят. Пора, наконец, убедиться, что ежели отнять право на жизнь у тех, которых грабят, то, в конце концов, некого
будет грабить. И тогда грабители вынуждены
будут грабить друг друга, а кабатчики — самолично
выпивать все свое вино.
— Со своей стороны, я нахожу, что обед
был хотя и простой, но сытный, — сказал я, — а это, по моему мнению, главное. Единственный серьезный недостаток, в котором можно упрекнуть перечисленное вами меню, — это обилие супов, сообщающее трапезе однообразие и даже некоторую унылость. Но недостаток этот вовсе
не присущ буржуазии, а зависит преимущественно от того, что Колупаев
живет в захолустье, где
не имеется в виду образцов…
— Ты сам виноват, душа моя, — сказал он, — с одной стороны, ты слишком мрачно смотришь на вещи, а с другой — чересчур уж смирен и
не выказываешь ни малейшей самостоятельности.
Будь тверже, голубчик, и
живи!
Живи, потому что и твоя жизнь еще может
быть полезной.
Но, в сущности, повторяю, все эти тревоги — фальшивые. И ежели отрешиться от мысли о начальстве, ежели победить в себе потребность каяться, признаваться и снимать шапку, ежели сказать себе: за что же начальство с меня
будет взыскивать, коли я ничего
не делаю,и ежели, наконец, раз навсегда сознать, что и становые и урядники — все это нечто эфемерное, скоропреходящее, на песце построенное (особливо, коли
есть кому пожаловаться в губернии), то, право,
жить можно. Умирать же и подавно ни от кого запрета нет…
И вот для того, чтобы
не быть обязанным ни
жить, ни понимать жизнь, ни говорить притчами, самое лучшее дело — это затвориться в Монрепо.
Разуваев
жил от меня верстах в пяти, снимал рощи и отправлял в город барки с дровами. Сверх того он занимался и другими операциями, объектом которых обыкновенно служил мужик. И он
был веселый, и жена у него
была веселая. Дом их, небольшой и невзрачный, стоял у лесной опушки, так что из окон никакого другого вида
не было, кроме громадного пространства, сплошь усеянного пнями. Но хозяева
были гостеприимные, и пированье шло в этом домишке великое.
— Кабы вы меня слушали, этого бы
не было. Говорил я тогда:
не нужно мужикам Светлички отдавать — нет, отдали. А пустошоночка-то какая! кругленькая, веселенькая, двадцать десятинок — в самую могуту! И лесок березовый по ней, грибов сколько, всё белые. Все село туда за грибами ходит. Выстроили бы там домок, в препорцию; как захотели, так и
жили бы.
И при этом умиленным гласом вопрошает: «А говеть
будете?» Ах, батюшка, батюшка! да как же мне
быть, если я иначе
жить не умею, ежели с пеленок все говорило мне о ничегонеделании, ежели это единственный груз, которым я успел запастись в жизни и с которым добрел до старости?
Я очень хорошо понимаю, что волна жизни должна идти мимо вымирающих людей старокультурного закала. Я знаю, что жизнь сосредоточивается теперь в окрестностях питейного дома, в области объегоривания, среди Осьмушниковых, Колупаевых и прочих столпов; я знаю, что на них покоятся все упования, что с ними дружит все, что
не хочет знать иной почвы, кроме непосредственно деловой. Я знаю все это и
не протестую. Я недостоин
жить и — умираю. Но я еще
не умер — как же с этим
быть?
До меня даже такие слухи доходят, будто бы Грацианов ночей из-за меня
не спит. Говорят, будто он так выражается: «Кабы у меня в стану все такие „граждане“
жили, как Колупаев да Разуваев, — я
был бы поперек себя толще, а то вот принесла нелегкая эту „заразу“…» И при последних словах будто бы заводит глаза в сторону Монрепо…
Ведь
жил же я до сих пор —
жив есмь и жива душа моя! — вероятно, ежели и впредь
буду жить — и впредь никто меня
не съест.
— „Помилуйте… что же такое у нас?.. никто к нам… никто никогда… и вдруг!“ — „Да ведь надо же где-нибудь
жить?“ — „Так-то так… а все-таки… ну, какую вы здесь прелесть нашли! городишко самый пустой, белого хлеба
не сыщешь… никто к нам никогда… и вдруг вздумалось!..“ Это
было так мило, что я
не выдержал и расцеловал его.
Отечество говорит тебе кратко:
живи! даже
не прибавляя при этом: играй,
пой песни, пляши, сказывай сказки и пр. Оно знает, что и без его напоминания все сие тебе свойственно. Государство тоже говорит:
живи! но прибавляет: и повинуйся закону. Начальство выражается так:
живи, но ожидай предписаний и подтверждений!
А потому, ежели ты
будешь в молитвах своих упоминать об начальстве (это полезно «да тихое житие
поживем»), то проси Бога так, чтобы в начальственных распоряжениях
было больше снисходительности и менее настоятельности и чтобы,
не теряя из виду спасительной строгости, начальство в то же время памятовало, что и оно, яко из человеков состоящее, прегрешать может.
Конечно, все эти возражения ничтожны и
будут оставлены без последствий, но когда
живешь среди сынов отечества, то надобно заранее приготовиться к тому, чтобы и ничтожные возражения выслушивать. Сыны отечества простодушны и неразвиты, и в довершение всего каждый из них наивно думает: своего-то ведь жалко. Очень может
быть, что это и предрассудок, но что же делать, мой друг! он настолько живуч, что
не принять его к сведению — просто нельзя.
Неточные совпадения
Служив отлично-благородно, // Долгами
жил его отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок
был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб
не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, //
Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И в Летний сад гулять водил.
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан я; // Для призраков закрыл я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа // Мне
было б грустно мир оставить. //
Живу, пишу
не для похвал; // Но я бы, кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо мне, как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.
Высокой страсти
не имея // Для звуков жизни
не щадить, //
Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И
был глубокий эконом, // То
есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем
живет, и почему //
Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его
не мог // И земли отдавал в залог.
Чичиков согласился с этим совершенно, прибавивши, что ничего
не может
быть приятнее, как
жить в уединенье, наслаждаться зрелищем природы и почитать иногда какую-нибудь книгу…
Генерал
жил генералом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов
не платил, говорил хрипло, читал книги и имел дочь, существо невиданное, странное, которую скорей можно
было почесть каким-то фантастическим видением, чем женщиной.