Неточные совпадения
Я очень часто присутствовал
при этих переговорах и, помнится,
даже интересовался ими, тем более, что рядом с ними шли распоряжения и насчет домашних запасов, которые в виде варенья, соленья, сушенья и квашенья производились во множестве.
Благо неведущим. Знание, говорят, старит, а мы каждочасно молодеем. «Изба моя с краю, ничего не знаю» — успокоительнее этого девиза выдумать нельзя. Особливо ежели жить с умом, то можно
даже деньги
при помощи этого девиза нажить. Вот, например, владелец двух кабаков, которые держат меня в осаде справа и слева, — тот только и говорит: «Не нашего, сударь, это ума дело». Говорит и стелет да стелет кругом паутину…
Отнесся он ко мне отлично; выразился, что давно искал случая со мной познакомиться, и хотя условно, но все-таки признал за мной некоторые литературные заслуги. Но
при этом, разумеется, слегка пожурил за то, что я в первое время моей литературной деятельности слишком обобщал понятие о куроцапстве и
даже приписывал ему какое-то почти должностное значение.
Чтобы знать все,нет никакой необходимости во вмешательстве каких-либо сверхъестественных или волшебных сил. Достаточно иметь острый слух, воспособляемый не менее острым зрением, — и ничего больше. В Западной Европе давно уже с успехом пользуются этими драгоценными орудиями, а по примеру Европы, и в Америке. У нас же,
при чрезвычайной простоте устройства наших жилищ, было бы
даже непростительно пренебречь сими дарами природы.
Я не отрицаю заслуг врачебной науки и ее служителей, но мне кажется, что ежели раз человек решил, что жить довольно, то,
при известной дозе порядочности,
даже не совсем прилично обороняться от смерти.
— То-то «я»! Ну, ты!! Ты!! знаю я, что ты — ты! Ты бы вот рад радостью в чужом саду яблочко съесть,
даже и сейчас у тебя от одного воображения глаза враскос пошли — да на тот грех я сам
при сем состою! Ну, мир, что ли! пошутил! давай руку — будет с тебя!
И вот, когда сумма этих унизительных страхов накопится до nec plus ultra [До крайних пределов (лат.)], когда чаша до того переполнится, что новой капле уж поместиться негде, и когда среди невыносимо подлой тоски вдруг голову осветит мысль: «А ведь, собственно говоря, ни Грацианов, ни Колупаев залезать ко мне в душу ни от кого не уполномочены», — вот тогда-то и является на выручку дикая реакция, то есть сквернословие, мордобитие, плеванье в лохань, одним словом — все то, что
при спокойном, хоть сколько-нибудь нормальном течении жизни, мирному гражданину
даже на мысль не придет.
Прекрасно. Стало быть, это — не ничего? Так и запишем. Нельзя мечтать о величии России — будем на другие темы мечтать, тем более, что, по культурному нашему званию, нам это ничего не значит. Например, конституционное будущее Болгарии — чем не благодарнейшая из тем? А
при обилии досуга
даже тем более благодарная, что для развития ее необходимо прибегать к посредничеству телеграфа, то есть посылать вопросные телеграммы и получать ответные. Ан время-то, смотришь, и пройдет.
Нечего и прибавлять, конечно, что русские интересы будут
при этом так строго соблюдены, что
даже «Московские Ведомости» — и те останутся довольны…
Тройки замедляли ход, дамы, обративши лицо в сторону моего дома, хохотали так громко, что
даже через двойные оконные рамы до меня долетали их ликующие голоса;
при этом Грацианов объяснял им, должно быть, нечто очень уморительное.
Помещик, еще недавний и полновластный обладатель сих мест, исчез почти совершенно. Он захужал, струсил и потому или бежал, или сидит спрятавшись, в ожидании, что вот-вот сейчас побежит. Мужик ничего от него не ждет, буржуа-мироед смотрит так, что только не говорит: а вот я тебя сейчас слопаю;
даже поп — и тот не идет к нему славить по праздникам, ни о чем не докучает, а
при встречах впадает в учительный тон.
В конце недели посетил и меня и
при этом выказал такой величественный вид, что я
даже удивился, как это он меня удостоил.
До меня
даже такие слухи доходят, будто бы Грацианов ночей из-за меня не спит. Говорят, будто он так выражается: «Кабы у меня в стану все такие „граждане“ жили, как Колупаев да Разуваев, — я был бы поперек себя толще, а то вот принесла нелегкая эту „заразу“…» И
при последних словах будто бы заводит глаза в сторону Монрепо…
Разуваев явился ко мне на другой день и на этот раз был удивительно мил. Расчесал кудри, тщательно вымылся, надел новый сюртук и штаны навыпуск. Вообще, по-видимому, понял, что пришел не в харчевню.
Даже про старинное наше знакомство помянул и с благодарностью отозвался
при этом о корнетше Отлетаевой.
Интеллигенция! дирижирующие классы! И
при сем в скобках: «сюжет заимствован с французского»! Слыханное ли это дело! И как ответ на эти запросы — «Разуваев, бывший халуй»! Разуваев, заспанный и пахучий, буйный, бесшабашный, безвременно оплывший, с отяжелевшей от винного угара головой и с хмельной улыбкой на устах! Подумайте! да он в ту самую минуту, как вы, публицисты, призываете его: иди и володей нами! —
даже в эту торжественную минуту он пущает враскос глаза, высматривая, не лежит ли где плохо?
Отечество говорит тебе кратко: живи!
даже не прибавляя
при этом: играй, пой песни, пляши, сказывай сказки и пр. Оно знает, что и без его напоминания все сие тебе свойственно. Государство тоже говорит: живи! но прибавляет: и повинуйся закону. Начальство выражается так: живи, но ожидай предписаний и подтверждений!
Неточные совпадения
"Водка, — говорилось в том указе, — не токмо не вселяет веселонравия, как многие полагают, но,
при довольном употреблении,
даже отклоняет от оного и порождает страсть к убивству.
Тут только понял Грустилов, в чем дело, но так как душа его закоснела в идолопоклонстве, то слово истины, конечно, не могло сразу проникнуть в нее. Он
даже заподозрил в первую минуту, что под маской скрывается юродивая Аксиньюшка, та самая, которая, еще
при Фердыщенке, предсказала большой глуповский пожар и которая во время отпадения глуповцев в идолопоклонстве одна осталась верною истинному богу.
Начальник может совершать всякие мероприятия, он может
даже никаких мероприятий не совершать, но ежели он не будет
при этом калякать, то имя его никогда не сделается популярным.
Охотно подавал подчиненным левую руку, охотно улыбался и не только не позволял себе ничего утверждать слишком резко, но
даже любил,
при докладах, употреблять выражения вроде:"Итак, вы изволили сказать"или:"Я имел уже честь доложить вам"и т. д.
Я, конечно, не хочу этим выразить, что мундир может действовать и распоряжаться независимо от содержащегося в нем человека, но, кажется, смело можно утверждать, что
при блестящем мундире
даже худосочные градоначальники — и те могут быть на службе терпимы.