Неточные совпадения
Софья Андреева (эта восемнадцатилетняя дворовая, то есть мать моя) была круглою сиротою уже несколько лет; покойный же отец ее, чрезвычайно уважавший Макара Долгорукого и ему чем-то обязанный, тоже дворовый, шесть лет перед тем, помирая, на одре смерти, говорят
даже, за четверть часа до последнего издыхания, так что за нужду можно бы было принять и за бред, если бы он и без того не был неправоспособен, как крепостной, подозвав Макара Долгорукого,
при всей дворне и
при присутствовавшем священнике, завещал ему вслух и настоятельно, указывая на дочь: «Взрасти и возьми за себя».
Что же до характера моей матери, то до восемнадцати лет Татьяна Павловна продержала ее
при себе, несмотря на настояния приказчика отдать в Москву в ученье, и дала ей некоторое воспитание, то есть научила шить, кроить, ходить с девичьими манерами и
даже слегка читать.
Появившись, она проводила со мною весь тот день, ревизовала мое белье, платье, разъезжала со мной на Кузнецкий и в город, покупала мне необходимые вещи, устроивала, одним словом, все мое приданое до последнего сундучка и перочинного ножика;
при этом все время шипела на меня, бранила меня, корила меня, экзаменовала меня, представляла мне в пример других фантастических каких-то мальчиков, ее знакомых и родственников, которые будто бы все были лучше меня, и, право,
даже щипала меня, а толкала положительно,
даже несколько раз, и больно.
Я был так смущен только что происшедшим, что,
при входе их,
даже не встал, хотя князь встал им навстречу; а потом подумал, что уж стыдно вставать, и остался на месте.
Что это случилось действительно, это все подтверждают — и Крафт, и Андроников, и Марья Ивановна, и
даже однажды проговорилась об этом
при мне Татьяна Павловна.
Даже совсем запугал: часто она таким умоляющим взглядом смотрела на меня
при входе Андрея Петровича, боясь с моей стороны какой-нибудь выходки…
Очень доволен был и еще один молодой парень, ужасно глупый и ужасно много говоривший, одетый по-немецки и от которого весьма скверно пахло, — лакей, как я узнал после; этот с пившим молодым человеком
даже подружился и
при каждой остановке поезда поднимал его приглашением: «Теперь пора водку пить» — и оба выходили обнявшись.
При Татьяне Павловне я вновь начал «Невесту-девушку» и кончил блистательно,
даже Татьяна Павловна улыбнулась, а вы, Андрей Петрович, вы крикнули
даже «браво!» и заметили с жаром, что прочти я «Стрекозу и Муравья», так еще неудивительно, что толковый мальчик, в мои лета, прочтет толково, но что эту басню...
— А что именно, я и до сих пор не знаю. Но что-то другое, и, знаешь,
даже весьма порядочное; заключаю потому, что мне под конец стало втрое
при нем совестнее. Он на другой же день согласился на вояж, без всяких слов, разумеется не забыв ни одной из предложенных мною наград.
При этом чрезвычайно мало о религии, если только не заговоришь сам, и премилые
даже рассказы в своем роде о монастырях и монастырской жизни, если сам полюбопытствуешь.
Замечу
при этом, что Ефим
даже очень подробно знал все мои семейные обстоятельства, отношения мои к Версилову и почти все, что я сам знал из истории Версилова; я же ему в разное время и сообщил, кроме, разумеется, некоторых секретов.
Все это я обдумал и совершенно уяснил себе, сидя в пустой комнате Васина, и мне
даже вдруг пришло в голову, что пришел я к Васину, столь жаждая от него совета, как поступить, — единственно с тою целью, чтобы он увидал
при этом, какой я сам благороднейший и бескорыстнейший человек, а стало быть, чтоб и отмстить ему тем самым за вчерашнее мое перед ним принижение.
Не то чтоб он меня так уж очень мучил, но все-таки я был потрясен до основания; и
даже до того, что обыкновенное человеческое чувство некоторого удовольствия
при чужом несчастии, то есть когда кто сломает ногу, потеряет честь, лишится любимого существа и проч.,
даже обыкновенное это чувство подлого удовлетворения бесследно уступило во мне другому, чрезвычайно цельному ощущению, именно горю, сожалению о Крафте, то есть сожалению ли, не знаю, но какому-то весьма сильному и доброму чувству.
Объяснение это последовало
при странных и необыкновенных обстоятельствах. Я уже упоминал, что мы жили в особом флигеле на дворе; эта квартира была помечена тринадцатым номером. Еще не войдя в ворота, я услышал женский голос, спрашивавший у кого-то громко, с нетерпением и раздражением: «Где квартира номер тринадцать?» Это спрашивала дама, тут же близ ворот, отворив дверь в мелочную лавочку; но ей там, кажется, ничего не ответили или
даже прогнали, и она сходила с крылечка вниз, с надрывом и злобой.
Расхохоталась
даже Оля, только злобно так, а господин-то этот, смотрю, за руку ее берет, руку к сердцу притягивает: «Я, говорит, сударыня, и сам
при собственном капитале состою, и всегда бы мог прекрасной девице предложить, но лучше, говорит, я прежде у ней только миленькую ручку поцелую…» — и тянет, вижу, целовать руку.
— И оставим, и оставим, я и сам рад все это оставить… Одним словом, я чрезвычайно перед ней виноват, и
даже, помнишь, роптал тогда
при тебе… Забудь это, друг мой; она тоже изменит свое о тебе мнение, я это слишком предчувствую… А вот и князь Сережа!
— Позвольте, князь, — пролепетал я, отводя назад обе мои руки, — я вам должен сказать искренно — и рад, что говорю
при милом нашем князе, — что я
даже желал с вами встретиться, и еще недавно желал, всего только вчера, но совсем уже с другими целями.
— Алексей Владимирович Дарзан, Ипполит Александрович Нащокин, — поспешно познакомил их князь; этого мальчика все-таки можно было рекомендовать: фамилия была хорошая и известная, но нас он давеча не отрекомендовал, и мы продолжали сидеть по своим углам. Я решительно не хотел повертывать к ним головы; но Стебельков
при виде молодого человека стал радостно осклабляться и видимо угрожал заговорить. Все это мне становилось
даже забавно.
— Крафт мне рассказал его содержание и
даже показал мне его… Прощайте! Когда я бывал у вас в кабинете, то робел
при вас, а когда вы уходили, я готов был броситься и целовать то место на полу, где стояла ваша нога… — проговорил я вдруг безотчетно, сам не зная как и для чего, и, не взглянув на нее, быстро вышел.
— Но Боже, какая это была проделка! Послушайте, она дала мне все это высказать
при третьем лице,
при Татьяне Павловне; та, стало быть, все слышала, что я давеча говорил! Это… это ужасно
даже вообразить!
Колокол ударял твердо и определенно по одному разу в две или
даже в три секунды, но это был не набат, а какой-то приятный, плавный звон, и я вдруг различил, что это ведь — звон знакомый, что звонят у Николы, в красной церкви напротив Тушара, — в старинной московской церкви, которую я так помню, выстроенной еще
при Алексее Михайловиче, узорчатой, многоглавой и «в столпах», — и что теперь только что минула Святая неделя и на тощих березках в палисаднике тушаровского дома уже трепещут новорожденные зелененькие листочки.
Мама рассказывала мне всегда обо всем домашнем, обыкновенно когда приходила с супом кормить меня (когда я еще не мог сам есть), чтобы развлечь меня; я же
при этом упорно старался показать каждый раз, что мало интересуюсь всеми этими сведениями, а потому и про Настасью Егоровну не расспросил подробнее,
даже промолчал совсем.
Так или этак, а весьма может быть, что и Анна Андреевна,
даже и
при таком приступе, не смутилась ни на минуту, а отлично сумела сдержать себя и выслушать шантажника, говорившего своим слогом — и все из «широкости».
Этот маленький, Тришатов, — ты видел, Альфонсина гнушается
даже глядеть на него и запрещает ему подходить близко, — и вдруг он в ресторане,
при офицерах: «Хочу бекасов».
Помню
даже промелькнувшую тогда одну догадку: именно безобразие и бессмыслица той последней яростной вспышки его
при известии о Бьоринге и отсылка оскорбительного тогдашнего письма; именно эта крайность и могла служить как бы пророчеством и предтечей самой радикальной перемены в чувствах его и близкого возвращения его к здравому смыслу; это должно было быть почти как в болезни, думал я, и он именно должен был прийти к противоположной точке — медицинский эпизод и больше ничего!
Замечу еще, что сама Анна Андреевна ни на минуту не сомневалась, что документ еще у меня и что я его из рук еще не выпустил. Главное, она понимала превратно мой характер и цинически рассчитывала на мою невинность, простосердечие,
даже на чувствительность; а с другой стороны, полагала, что я, если б
даже и решился передать письмо, например, Катерине Николаевне, то не иначе как
при особых каких-нибудь обстоятельствах, и вот эти-то обстоятельства она и спешила предупредить нечаянностью, наскоком, ударом.