Неточные совпадения
Всего замечательнее, что мы не
только не знали имени
и фамилии его, но
и никакой надобности не
видели узнавать. Глумов совершенно случайно прозвал его Кшепшицюльским,
и, к удивлению, он сразу начал откликаться на этот зов. Даже познакомились мы с ним как-то необычно. Шел я однажды по двору нашего дома
и услышал, как он расспрашивает у дворника: «скоро ли в 4-м нумере (это — моя квартира) руволюция буде». Сейчас же взял его я за шиворот
и привел к себе...
Мы с новою страстью бросились в вихрь удовольствий, чтобы
только забыть о предстоящем свидании с Иваном Тимофеичем. Но существование наше уже было подточено. Мысль, что вот-вот сейчас позовут
и предложат что-то неслыханное, вследствие чего придется, пожалуй, закупориться в Проплеванную, — эта ужасная мысль следила за каждым моим шагом
и заставляла мешать в кадрилях фигуры.
Видя мою рассеянность, дамы томно смотрели на меня, думая, что я влюблен...
Он хлопнул довольно грязной рукой по правой щеке,
и — о, чудо! — такса, которую мы до сих пор
видели лишь мысленными очами (
только однажды я мельком усмотрел один параграф ее), вдруг засветилась, так что мы совершенно явственно прочитали...
Только спят они
и видят во сне все трое один
и тот же ряд картин, прообразующих будущие судьбы их нового отечества.
Только всего промеж нас
и было. Осмотрела она меня — кажется, довольна осталась;
и я ее осмотрел:
вижу, хоть
и в летах особа, однако важных изъянов нет. Глаз у ней правый вытек — педагогический случай с одним"гостем"вышел — так ведь для меня не глаза нужны! Пришел я домой
и думаю: не чаял, не гадал, а какой, можно сказать, оборот!
— Вот оно самое
и есть. Хорошо, что мы спохватились скоро.
Увидели, что не выгорели наши радости,
и, не долго думая, вступили на стезю благонамеренности. Начали гулять, в еду ударились, папироски стали набивать, а рассуждение оставили. Потихоньку да полегоньку — смотрим, польза вышла. В короткое время так себя усовершенствовали, что теперь
только сидим да глазами хлопаем. Кажется, на что лучше! а? как ты об этом полагаешь?
— Удачи мне не было — вот почему. Это ведь, сударь, тоже как кому. Иной, кажется,
и не слишком умен, а
только взглянет на лицо начальничье, сейчас истинную потребность
видит; другой же
и долго глядит, а ничего различить не может. Я тоже однажды"понравиться"хотел, ан заместо того совсем для меня другой оборот вышел.
— Да почесть что одним засвидетельствованием рук
и пробавляемся. Прежде, бывало, выйдешь на улицу — куда ни обернешься, везде источники
видишь, а нынче у нас в ведении
только сколка льду на улицах да бунты остались, прочее же все по разным ведомствам разбрелось. А я, между прочим, твердо в своем сердце положил: какова пора ни мера, а во всяком случае десять тысяч накопить
и на родину вернуться. Теперь судите сами: скоро ли по копейкам экую уйму денег сколотишь?
А Фаинушка не
только не сердилась, но весело
и добродушно хохотала,
видя, что все ее усилия сорвать его с места остаются напрасными.
Я мысленно уже
видел устремленные на меня очи крамолы, я ощущал ее тлетворное дыхание, слышал ее льстивые речи, предвкушал свое грехопадение
и не мог определить
только одного: какой сорт крамолы скорее пристигнет меня.
Он волновался
и беспокоился, хотя не мог сказать, об чем. По-видимому, что-то было для него ясно,
только он не понимал, что именно. Оттого он
и повторял так настойчиво: нельзя-с! Еще родители его это слово повторяли,
и так как для них, действительно, было все ясно, то он думал, что
и ему, если он будет одно
и то же слово долбить, когда-нибудь будет ясно. Но когда он
увидел, что я он ничего не понимает,
и я ничего не понимаю, то решился, как говорится,"положить мне в рот".
— Кто сказал"украл"? — спрашивал он, не веря, что он сам, собственным языком, произнес это слово.
И,
видя, что никого посторонних нет, пришел к заключению, что ему
только померещилось.
Это было до того необыкновенно — эти люди, живущие исключительно для покупки патентов — что Фаинушка слушала-слушала
и расхохоталась: ах, как весело! Но тотчас же притихла, как
только увидела, что Глумов бросил на нее молниеносный взгляд.
— В прошлом годе Вздошников купец объявил: коли кто сицилиста ему предоставит — двадцать пять рублей тому человеку награды! Ну,
и наловили. В ту пору у нас всякий друг дружку ловил.
Только он что же, мерзавец, изделал!
Видит, что дело к расплате, — сейчас
и на попятный: это, говорит, сицилисты ненастоящие! Так никто
и не попользовался;
только народу, человек, никак, с тридцать, попортили.
Видеть шалопайство вторгающимся во все жизненные отношения, нюхающим, чем; пахнет в человеческой душе, читающим по складам в человеческом сердце,
и чувствовать, что наболевшее слово негодования не
только не жжет ничьих сердец, а, напротив, бессильно замирает на языке, — разве может существовать более тяжелое, более удручающее зрелище?
Прибежал в поле.
Видит — люди пашут, боронят, косят, гребут. Знает, сколь необходимо сих людей в рудники заточить, — а каким манером — не понимает. Вытаращил глаза, отнял у одного пахаря косулю
и разбил вдребезги, но
только что бросился к другому пахарю, чтоб борону разнести, как все испугались,
и в одну минуту поле опустело. Тогда он разметал
только что сметанный стог сена
и убежал.
Княжна
видела землемера
только издали
и никогда не молвила с ним ни слова, но кудри его произвели на нее впечатление.
Пользуясь этою передышкой, я сел на дальнюю лавку
и задремал. Сначала
видел во сне"долину Кашемира", потом — "розу Гюллистана", потом — "груди твои, как два белых козленка", потом — приехал будто бы я в Весьегонск
и не знаю, куда оттуда бежать, в Устюжну или в Череповец…
И вдруг меня кольнуло. Открываю глаза, смотрю… Стыд!! Не бичующий
и даже не укоряющий, а
только как бы недоумевающий. Но одного этого"недоумения"было достаточно, чтоб мне сделалось невыносимо жутко.
А мы не
только видели его, но
и играли с ним целые месяцы в карты… единственно для того, чтобы доказать нашу зрелость!
Потом поравнялись с собором
и,
увидев, что тайный советник Стрекоза остановился
и снял шляпу, сняли
и мы свои. Затем, подойдя к Доминику, почувствовали голод, взяли по три куска кулебяки
и, вспомнив завет Очищенного, при расчете сказали, что съели
только по два куска.
Прибежал в поле.
Видит — люди пашут, боронят, косят, сено гребут. Знает, что необходимо сих людей в рудники заточить, а за что
и каким манером — не понимает. Вытаращил глаза, отнял у одного пахаря косулю
и разбил вдребезги, но
только что бросился к другому, чтоб борону у него разнести, как все испугались,
и в одну минуту поле опустело. Тогда он разметал
только что сметанный стог сена
и убежал.
Неточные совпадения
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно
увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не
вижу я; да что нам в том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Поверьте: моего стыда // Вы не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю раз // В деревне нашей
видеть вас, // Чтоб
только слышать ваши речи, // Вам слово молвить,
и потом // Всё думать, думать об одном //
И день
и ночь до новой встречи.
Она поэту подарила // Младых восторгов первый сон, //
И мысль об ней одушевила // Его цевницы первый стон. // Простите, игры золотые! // Он рощи полюбил густые, // Уединенье, тишину, //
И ночь,
и звезды,
и луну, // Луну, небесную лампаду, // Которой посвящали мы // Прогулки средь вечерней тьмы, //
И слезы, тайных мук отраду… // Но нынче
видим только в ней // Замену тусклых фонарей.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже
видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.