Неточные совпадения
— Теперь пойдем дальше. Прошло с лишком тридцать лет с тех пор, как я вышел из школы, и все это время, с очень небольшими перерывами, я
живу полным хозяйством. Если б я все эти полтины собирал — сколько бы у меня теперь денег-то
было?
— И прекрасно делаете. Книги — что в них!
Был бы человек здоров да
жил бы в свое удовольствие — чего лучше! Безграмотные-то и никогда книг не читают, а разве не
живут?
— Право, иной раз думаешь-думаешь: ну, чего? И то переберешь, и другое припомнишь — все у нас
есть! Ну, вы — умные люди! сами теперь по себе знаете!
Жили вы прежде… что говорить, нехорошо
жили! буйно! Одно слово — мерзко
жили! Ну, и вам, разумеется, не потакали, потому что кто же за нехорошую жизнь похвалит! А теперь вот исправились,
живете смирно, мило, благородно, — спрошу вас, потревожил ли вас кто-нибудь? А? что? так ли я говорю?
— Хорошо. А начальство между тем беспокоится. Туда-сюда — везде мерзость. Даже тайные советники — и те нынче под сумнением состоят! Ни днем, ни ночью минуты покоя нет никогда! Сравните теперича, как прежде квартальный
жил и как он нынче
живет! Прежде только одна у нас и
была болячка — пожары! да и те как-нибудь… А нынче!
— Опьянение опьянением, а
есть и другое кой-что. Зависть. Видит он, что другие тихо да благородно
живут, — вот его и берут завидки! Сам он благородно не может
жить — ну, и смущает всех! А с нас, между прочим, спрашивают! Почему да как, да отчего своевременно распоряжения не
было сделано? Вот хоть бы с вами — вы думаете, мало я из-за вас хлопот принял?
— Да, да… довольно-таки вы поревновали… понимаю я вас! Ну, так вот что, мой друг! приступимте прямо к делу! Мне же и недосуг: в Эртелевом лед скалывают, так присмотреть нужно… сенатор, голубчик, там
живет! нехорошо, как замечание сделает! Ну-с, так изволите видеть…
Есть у меня тут приятель один… такой друг! такой друг!
Через несколько дней, часу в двенадцатом утра, мы отправились в Фонарный переулок, и так как дом Зондермана
был нам знаком с юных лет, то отыскать квартиру Балалайкина не составило никакого труда. Признаюсь, сердце мое сильно дрогнуло, когда мы подошли к двери, на которой
была прибита дощечка с надписью: Balalaikine, avocat. Увы! в
былое время тут
жила Дарья Семеновна Кубарева (в просторечии Кубариха) с шестью молоденькими и прехорошенькими воспитанницами, которые называли ее мамашей.
— Такова воля провидения, которое невидимо утучняет меня, дабы хотя отчасти вознаградить за претерпеваемые страдания. Ибо, спрашиваю я вас по совести, какое может
быть страдание горше этого:
жить в постоянном соприкосновении с гласною кассою ссуд и в то же время получать не более двадцати пяти рублей в месяц, уплачивая из них же около двадцати на свое иждивение?
— Я в Ницце двадцать лет
жил, так все даже удивлялись. Оркестр у меня
был, концерты по пятницам…
Не успел я
прожить в имении и пяти лет, как началось следствие, потом суд, а наконец, последовало и решение, в силу которого я отдан
был под опеку и въезд в имение
был мне воспрещен.
Это
было самое счастливое время моей жизни, потому что у Мальхен оказалось накопленных сто рублей, да, кроме того, Дарья Семеновна подарила ей две серебряные ложки. Нашлись и другие добрые люди: некоторые из гостей — а в этом числе и вы, господин Глумов! — сложились и купили мне готовую пару платья. Мы не роскошествовали, но
жили в таком согласии, что через месяц после свадьбы у нас родилась дочь.
— А для вида — и совсем нехорошо выйдет. Помилуйте, какой тут может
быть вид! На днях у нас обыватель один с теплых вод вернулся, так сказывал: так там чисто
живут, так чисто, что плюнуть боишься: совестно! А у нас разве так возможно? У нас, сударь, доложу вам, на этот счет полный простор должен
быть дан!
К. стыду отечества совершить очень легко, — сказал он к славе же совершить, напротив того, столь затруднительно, что многие даже из сил выбиваются, и все-таки успеха не достигают. Когда я в Проломновской губернии
жил, то
был там один начальствующий — так он всегда все к стыду совершал. Даже посторонние дивились; спросят, бывало: зачем это вы, вашество, все к стыду да к стыду? А он: не могу, говорит: рад бы радостью к славе что-нибудь совершить, а выходит к стыду!
Жил-был статский советник, и так он своего начальника возлюбил, что даже мнил его бессмертным.
—
Было время — ужасти как тосковал! Ну, а теперь бог хранит. Постепенно я во всякое время
выпить могу, но чтобы так: три недели не
пить, а неделю чертить — этого нет!
Живу я смирно, вникать не желаю; что и вижу, так стараюсь не видеть — оттого и скриплю. Помилуйте! при моих обстоятельствах, да ежели бы еще вникать — разве я
был бы
жив! А я себя так обшлифовал, что хоть на куски меня режь, мне и горюшка мало!
— Очень даже легко-с. Стоит только с поварами знакомство свесть — и мясо, и дичь, все
будет. Вообще, коли кто с умом
живет, тот и в Петербурге может на свои средства обернуться.
Сначала жил-был enfant de bonne maison [Малый из хорошей семьи.], потом жил-был лихой корнет, потом — блестящий вивер, потом — вивер прогоревший, потом — ташкентец или обруситель и, наконец, — благонамеренный крамольник.
— Я, сударь, скептик, — продолжал он, — а может
быть, и киник. В суды не верю и решений их не признаю. Кабы я верил, меня бы давно уж засудили, а я, как видите,
жив. Но к делу. Так вы на путь благонамеренности вступили… xa-xa!
— Вы говорите: как бог пошлет? — прекрасно-с! — вот вам и цель-с! Благополучно прошел день, спокойно — и слава богу! И завтра
будет день, и послезавтра
будет день, а вы —
живите! И за границей не лучше
живут! Но там — довольны, а мы — недовольны!
Правда, Очищенный сообщил, что однажды в редакции"Красы Демидрона"
была получена корреспонденция, удостоверявшая, что в Корчеве
живет булочник, который каждый день печет свежие французские булки, но редакция напечатать эту корреспонденцию не решилась, опасаясь, нет ли тут какого-нибудь иносказания...
— Один я. И женат не
был. Матушка у меня, с год назад, померла, — с тех пор один и
живу. И горницу прибрать некому, — прибавил он, конфузливо улыбаясь.
Он еще
был жив, хотя до того состарелся, что лицо его как бы подернулось мхом.
Но когда узнал, что Проплеванную торгует у меня купчиха Стегнушкина, которая
будет тут
жить и служить молебны и всенощные, то ободрился и Стал считать на пальцах: один двугривенный, да другой двугривенный, да четвертак…
Прежде всего мы обратились к Очищенному. Это
был своего рода Одиссей, которого жизнь представляла такое разнообразное сцепление реального с фантастическим, что можно
было целый месяц
прожить в захолустье, слушая его рассказы, и не переслушать всего. Почтенный старичок охотно согласился на нашу просьбу и действительно рассказал сказку столь несомненно фантастического характера, что я решался передать ее здесь дословно, ничего не прибавляя и не убавляя. Вот она.
"В некотором царстве, в некотором государстве жил-был ретивый начальник. Случилось это давно, еще в ту пору, когда промежду начальников такое правило
было: стараться как можно больше вреда делать, а уж из сего само собой, впоследствии, польза произойдет.
Каторга, то
есть общежитие, в котором обыватели не в свое дело не суются, пороху не выдумывают, передовых статей не пишут, а
живут и степенно блаженствуют.
Когда я проезжал здесь в последний раз, он
был еще
жив, но уже мало распоряжался по хозяйству, а только хранил семейную казну и бродил около усадьбы, осматривая, нет ли где порухи.
— Приспособляться надо. А еще лучше, ежели
будете жить так, как бы совсем не
было ухи. Старайтесь об ней позабыть.
(Прим. M. E. Салтыкова-Щедрина.)] и как весело
живут тамошние помещики, переезжая всем домом от одного к другому; днем
едят, лакомятся вареньем и пастилою, играют в фанты, в жмурки, в сижу-посижу и танцуют кадрили и экосезы, а ночью гости, за недостатком отдельных комнат, спят вповалку.
Мне казалось, что Кашин
есть нечто вроде светлого помещичьего рая, и я горько роптал на провидение, уродившее меня не в Кашине, а в глухой калязинской Мещере, где помещики вповалку не спали, в сижу-посижу не играли, экосезов не танцевали, а
жили угрюмо, снедаемые клопами и завистью к счастливым кашинцам [Я еще застал веселую помещичью жизнь и помню ее довольно живо.
К сожалению, этот карась
был, по недоразумению, изжарен в сметане, в каковом виде и находится ныне на столе вещественных доказательств (секретарь подходит к столу, поднимает сковороду с загаженным мухами карасем и говорит: вот он!); но если б он
был жив, то, несомненно, в видах смягчения собственной вины, пролил бы свет на это, впрочем, и без того уже ясное обстоятельство.
Прежде
было у нас здесь очень хорошо, и
жили мы не плоше кашинских помещиков.
Реку чтоб поровну поделить, харч чтобы для всех вольный
был, богатых или там бедных, как ноне — этого чтобы не
было, а
были бы только бедные; начальство чтоб упразднить, а прочим чтоб своевольничать: кто хочет — пущай по воле
живет, а кто хочет — пущай в уху лезет…
А один — risum teneatis, amici [Воздержитесь от смеха, друзья.] — даже такую штуку предложил: лягушек, говорит, беспременно из нашей реки чтобы выжить, потому что река эта завсегда
была наша, дедушки наши в ней
жили, и мы хотим
жить…
Он
был один из тех бедных, восторженных евреев, которые, среди зловония и нечистот уездного городка, умеют устроить для себя мучительно-возвышенный мираж, который в одно и то же время и изнуряет, и дает силу
жить.
Высокие парадные комнаты выходили окнами на солнечную сторону; воздух
был сухой, чистый, легкий, несмотря на то, что уж много лет никто тут не
жил.
Парк
был большой и роскошный, именно такой, какие иногда во сне снятся и о которых наяву говорят: вот бы где
жить и не умирать!
Прожил он на свете восемьдесят годов, но на вид ему можно
было дать не больше шестидесяти, несмотря на безмерное питие.
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был ретивый начальник.