Неточные совпадения
Владелец этой усадьбы (называлась она, как и следует, «Отрадой») был выродившийся и совсем расслабленный представитель старинного барского рода, который по зимам жил в Москве, а
на лето приезжал в усадьбу, но с соседями не якшался (таково
уж исконное свойство пошехонского дворянства,
что бедный дворянин от богатого никогда ничего не видит, кроме пренебрежения и притеснения).
Что касается до усадьбы, в которой я родился и почти безвыездно прожил до десятилетнего возраста (называлась она «Малиновец»), то она, не отличаясь ни красотой, ни удобствами,
уже представляла некоторые претензии
на то и другое.
А «хамкам» и совсем ничего не давали (я помню, как матушка беспокоилась во время сбора ягод,
что вот-вот подлянки ее объедят); разве
уж когда,
что называется, ягоде обору нет, но и тут непременно дождутся,
что она от долговременного стояния
на погребе начнет плесневеть.
Жила она в собственном ветхом домике
на краю города, одиноко, и питалась плодами своей профессии. Был у нее и муж, но в то время, как я зазнал ее, он
уж лет десять как пропадал без вести. Впрочем, кажется, она знала,
что он куда-то услан, и по этому случаю в каждый большой праздник возила в тюрьму калачи.
Детские комнаты, как я
уже сейчас упомянул, были переполнены насекомыми и нередко оставались по нескольку дней неметенными, потому
что ничей глаз туда не заглядывал; одежда
на детях была плохая и чаще всего перешивалась из разного старья или переходила от старших к младшим; белье переменялось редко.
«
Что фордыбакой-то смотришь, или
уж намеднишнюю баню позабыл?» — «
Что словно во сне веревки вьешь — или по-намеднишнему напомнить надо?» Такие вопросы и ссылки
на недавнее прошлое сыпались беспрерывно.
— Как запашок!
на льду стоит всего пятый день, и
уж запашок! Льду,
что ли, у тебя нет? — строго обращается барыня к ключнице.
—
Уж если…
уж если она… ну, за самого
что ни
на есть нищего ее отдам! С Прошкой связалась,
что ли?
Барин делает полуоборот, чтоб снова стать
на молитву, как взор его встречает жену старшего садовника, которая выходит из садовых ворот. Руки у нее заложены под фартук: значит, наверное, что-нибудь несет. Барин
уж готов испустить крик, но садовница вовремя заметила его в окне и высвобождает руки из-под фартука; оказывается,
что они пусты.
— Ишь печальник нашелся! — продолжает поучать Анна Павловна, —
уж не
на все ли четыре стороны тебя отпустить? Сделай милость, воруй, голубчик, поджигай, грабь! Вот ужо в городе тебе покажут… Скажите
на милость! целое утро словно в котле кипела, только
что отдохнуть собралась — не тут-то было! солдата нелегкая принесла, с ним валандаться изволь! Прочь с моих глаз… поганец! Уведите его да накормите, а не то еще издохнет,
чего доброго! А часам к девяти приготовить подводу — и с богом!
Отец Василий был доволен своим приходом: он получал с него до пятисот рублей в год и, кроме того, обработывал свою часть церковной земли.
На эти средства в то время можно было прожить хорошо, тем больше,
что у него было всего двое детей-сыновей, из которых старший
уже кончал курс в семинарии. Но были в уезде и лучшие приходы, и он не без зависти указывал мне
на них.
На одном из подобных собеседований нас застала однажды матушка и порядочно-таки рассердилась
на отца Василия. Но когда последний объяснил,
что я
уж почти всю науку произошел, а вслед за тем неожиданно предложил, не угодно ли, мол, по-латыни немножко барчука подучить, то гнев ее смягчился.
Мучительно жить в такие эпохи, но у людей,
уже вступивших
на арену зрелой деятельности, есть, по крайней мере, то преимущество,
что они сохраняют за собой право бороться и погибать. Это право избавит их от душевной пустоты и наполнит их сердца сознанием выполненного долга — долга не только перед самим собой, но и перед человечеством.
Цель их пребывания
на балконе двоякая. Во-первых, их распустили сегодня раньше обыкновенного, потому
что завтра, 6 августа, главный престольный праздник в нашей церкви и накануне будут служить в доме особенно торжественную всенощную. В шесть часов из церкви, при колокольном звоне, понесут в дом местные образа, и хотя до этой минуты еще далеко, но детские сердца нетерпеливы, и детям
уже кажется,
что около церкви происходит какое-то приготовительное движение.
Всенощная идет в образной комнате и длится более часа; за всенощной следует молебен с водосвятием и тремя-четырьмя акафистами, тоже продолжительный, так
что все вместе кончается, когда
уже на землю спустились сумерки.
— Вот
уж подлинно наказанье! — ропщет она, — ишь ведь, и погода, как нарочно, сухая да светлая — жать бы да жать! И кому это вздумалось
на спас-преображенье престольный праздник назначить! Ну
что бы
на Рождество Богородицы или
на Покров! Любехонько бы.
Тетеньки, однако ж, серьезно обиделись, и
на другой же день в «Уголок» был послан нарочный с приказанием приготовить
что нужно для принятия хозяек. А через неделю их
уже не стало в нашем доме.
Действительно, не успел наступить сентябрь, как от Ольги Порфирьевны пришло к отцу покаянное письмо с просьбой пустить
на зиму в Малиновец. К этому времени матушка настолько
уже властвовала в доме,
что отец не решился отвечать без ее согласия.
На святках староста опять приехал и объявил,
что Ольга Порфирьевна
уж кончается. Я в это время учился в Москве, но
на зимнюю вакацию меня выпросили в Заболотье. Матушка в несколько минут собралась и вместе с отцом и со мной поехала в Уголок.
И вот однажды — это было летом — матушка собралась в Заболотье и меня взяла с собой. Это был наш первый (впрочем, и последний) визит к Савельцевым. Я помню, любопытство так сильно волновало меня,
что мне буквально не сиделось
на месте. Воображение работало, рисуя заранее
уже созданный образ фурии, грозно выступающей нам навстречу. Матушка тоже беспрестанно колебалась и переговаривалась с горничной Агашей.
— Нет
уж,
что срамиться, — говорила она и, обращаясь к кучеру, прибавляла: — Ступай
на постоялый двор!
Тетенька
уже стояла
на крыльце, когда мы подъехали. Это была преждевременно одряхлевшая, костлявая и почти беззубая старуха, с морщинистым лицом и седыми космами
на голове, развевавшимися по ветру. Моему настроенному воображению представилось,
что в этих космах шевелятся змеи. К довершению всего
на ней был надет старый-старый ситцевый балахон серо-пепельного цвета, точь-в-точь как
на картинке.
— Ешьте, сударики, ешьте! — не умолкала тетенька. — Ты бы, сестрица, небось,
на постоялом курицу черствую глодала, так
уж, по крайности, хоть то у тебя в барышах,
что приедешь ужо вечером в Заболотье, — ан курица-то
на ужин пригодится!..
Тетушка задержала нас до пятого часа. Напрасно отпрашивалась матушка, ссылаясь,
что лошади давно
уже стоят у крыльца; напрасно указывала она
на черную полосу, выглянувшую
на краю горизонта и обещавшую черную тучу прямо навстречу нам. Анфиса Порфирьевна упорно стояла
на своем. После обеда, который подавался чрезвычайно медлительно, последовал кофей; потом надо было по-родственному побеседовать — наелись, напились, да сейчас
уж и ехать! — потом посидеть
на дорожку, потом Богу помолиться, перецеловаться…
Тетенькины слова сбылись: жареная курица пригодилась
на ужин. Мы
уже успели настолько проголодаться,
что я даже не знаю, досталось ли
что Агаше, кроме черного хлеба.
Тем не менее тетенька не забывала прежних обид и по-прежнему продолжала загадочно посматривать
на мужа, теперь
уже положительно предчувствуя,
что час ее наступит скоро.
— Вот тебе
на! Прошлое,
что ли, вспомнил! Так я, мой друг, давно
уж все забыла. Ведь ты мой муж; чай, в церкви обвенчаны… Был ты виноват передо мною, крепко виноват — это точно; но в последнее время, слава Богу, жили мы мирнехонько… Ни ты меня, ни я тебя… Не я ли тебе Овсецово заложить позволила… а? забыл? И вперед так будет. Коли какая случится нужда — прикажу, и будет исполнено. Ну-ка, ну-ка, думай скорее!
Старого бурмистра матушка очень любила: по мнению ее, это был единственный в Заболотье человек,
на совесть которого можно было вполне положиться. Называла она его не иначе как «Герасимушкой», никогда не заставляла стоять перед собой и пила вместе с ним чай. Действительно, это был честный и бравый старик. В то время ему было
уже за шестьдесят лет, и матушка не шутя боялась,
что вот-вот он умрет.
Вспомнилось,
что ей
уж пятьдесят лет,
что скоро наступит старость, а может быть, и смерть —
на кого она оставит Сашеньку?
Я
уже сказал выше,
что наше семейство почти совсем не виделось с Ахлопиными. Но однажды, когда я приехал в Малиновец
на каникулы из Москвы, где я только
что начал ученье, матушка вспомнила,
что 28-го июня предстоят именины Раисы Порфирьевны. Самой ехать в Р. ей было недосужно, поэтому она решилась послать кого-нибудь из детей. К счастью, выбор пал
на меня.
— Ах, милый! ах, родной! да какой же ты большой! — восклицала она, обнимая меня своими коротенькими руками, — да, никак, ты
уж в ученье,
что на тебе мундирчик надет! А вот и Сашенька моя. Ишь ведь старушкой оделась, а все оттого,
что уж очень навстречу спешила… Поцелуйтесь, родные! племянница ведь она твоя! Поиграйте вместе, побегайте ужо, дядюшка с племянницей.
Это была вторая обида. Позволить себя, взрослого юношу, мыть женщине… это
уж ни
на что не похоже!
Как только мы добрались до горницы, так сейчас же началась поверка персиков. Оказалось,
что нижний ряд
уж настолько побит,
что пустил сок. Матушка пожертвовала один персик мне, а остальные разложила
на доске и покрыла полотенцем от мух.
Два раза (об этом дальше) матушке удалось убедить его съездить к нам
на лето в деревню; но, проживши в Малиновце не больше двух месяцев, он
уже начинал скучать и отпрашиваться в Москву, хотя в это время года одиночество его усугублялось тем,
что все родные разъезжались по деревням, и его посещал только отставной генерал Любягин, родственник по жене (единственный генерал в нашей семье), да чиновник опекунского совета Клюквин, который занимался его немногосложными делами и один из всех окружающих знал в точности, сколько хранится у него капитала в ломбарде.
— Летом оттого тепло, — поучает дедушка, —
что солнце
на небе долго стоит; оно и греет. А зимой встанет оно в девять часов, а к трем, смотри, его
уж и поминай как звали. Ну, и нет от него сугреву.
Обыкновенно дня за два Настасья объезжала родных и объявляла,
что папенька Павел Борисыч тогда-то просит чаю откушать. Разумеется, об отказе не могло быть и речи.
На зов являлись не только главы семей, но и подростки, и в назначенный день, около шести часов, у подъезда дома дедушки
уже стояла порядочная вереница экипажей.
Этим исчерпываются мои воспоминания о дедушке. Воспоминания однообразные и малосодержательные, как и сама его жизнь. Но эта малосодержательность, по-видимому, служила ему
на пользу, а не во вред. Вместе с исправным физическим питанием и умственной и нравственной невозмутимостью, она способствовала долголетию: дедушка умер, когда ему
уже исполнилось девяносто лет. Завещания он, конечно, не сделал, так
что дядя Григорий Павлыч беспрепятственно овладел его сокровищем.
— Ах,
что вы! будто
уж и в лакейской! А впрочем, не он, так другой достанет. А какое
на Верочке платье вчера прелестное было! где вы заказываете?
В чистый понедельник великий пост сразу вступал в свои права.
На всех перекрестках раздавался звон колоколов, которые как-то особенно уныло перекликались между собой; улицы к часу ночи почти мгновенно затихали, даже разносчики появлялись редко, да и то особенные, свойственные посту; в домах слышался запах конопляного масла. Словом сказать, все как бы говорило: нечего заживаться в Москве! все,
что она могла дать,
уже взято!
В особенности вредило сестре сравнение с матушкой, которая, несмотря
на то,
что ей шло
уж под сорок и
что хозяйственная сутолока наложила
на нее свою руку, все еще сохраняла следы замечательной красоты.
Как
уж я сказал выше, матушка очень скоро убедилась,
что на балах да
на вечерах любимица ее жениха себе не добудет и
что успеха в этом смысле можно достигнуть только с помощью экстраординарных средств. К ним она и прибегла.
— Вот
уж нет! Это точно,
что в прошлый раз… виновата, сударыня, промахнулась!.. Ну, а теперь такого-то размолодчика присмотрела…
на редкость! И из себя картина, и имение есть… Словом сказать…
Матушка задумывается. Ее серьезно тревожит,
что, пожалуй, так и пройдет зима без всякого результата.
Уж мясоед
на дворе, везде только и разговору,
что о предстоящих свадьбах, а наша невеста сидит словно заколдованная. В воображении матушки рисуется некрасивая фигура любимицы-дочери, и беспокойство ее растет.
Повторяю: подобные сцены возобновляются изо дня в день. В этой заглохшей среде, где и смолоду люди не особенно ясно сознают,
что нравственно и
что безнравственно, в зрелых летах совсем утрачивается всякая чуткость
на этот счет. «Житейское дело» — вот ответ, которым определяются и оправдываются все действия, все речи, все помышления. Язык во рту свой, не купленный, а мозги настолько прокоптились,
что сделались
уже неспособными для восприятия иных впечатлений, кроме неопрятных…
Пятый час в начале; только
что отобедали, а сестрица
уж затворилась в своей комнате и повертывается перед трюмо. В восемь часов ждут жениха; не успеешь и наглядеться
на себя, как он нагрянет.
— Признаться сказать, я дома
уж два пуншика выпил. Да боюсь,
что горло
на морозе,
чего доброго, захватило. Извозчик попался: едет не едет.
Поднимается спор, законный или незаконный король Людвиг-Филипп. Дядя утверждает,
что уж если раз сидит
на троне — стало быть, законный; Стриженый возражает...
Разговаривая, жених подливает да подливает из графинчика, так
что рому осталось
уж на донышке.
На носу у него повисла крупная капля пота, весь лоб усеян перлами. В довершение всего он вынимает из кармана бумажный клетчатый платок и протирает им влажные глаза.
С Клещевиновым сестра познакомилась
уже в конце сезона,
на вечере у дяди, и сразу влюбилась в него. Но
что всего важнее, она была убеждена,
что и он в нее влюблен. Очень возможно,
что дело это и сладилось бы, если бы матушка наотрез не отказала в своем согласии.
Рассказывали даже,
что он
уж не одну девушку соблазнил, а они, несмотря
на предупреждения, продолжали таять под лучами его волшебных глаз.