Неточные совпадения
Дед мой, гвардии сержант Порфирий Затрапезный, был одним из взысканных фортуною и владел значительными поместьями. Но так как от него родилось много детей — сын и девять дочерей,
то отец мой, Василий Порфирыч, за выделом сестер, вновь спустился на степень дворянина средней руки. Это заставило его
подумать о выгодном браке, и, будучи уже сорока лет, он женился на пятнадцатилетней купеческой дочери, Анне Павловне Глуховой, в чаянии получить за нею богатое приданое.
Не о красоте, не о комфорте и даже не о просторе тогда
думали, а о
том, чтоб иметь теплый угол и в нем достаточную степень сытости.
Тем не менее, так как я был дворянский сын, и притом мне минуло уже семь лет,
то волей-неволей приходилось
подумать о моем ученье.
Тем не менее прошу читателя не
думать, что я считаю отвлеченности и обобщения пустопорожнею фразой.
Повторяю: так долгое время
думал я, вслед за общепризнанным мнением о привилегиях детского возраста. Но чем больше я углублялся в детский вопрос, чем чаще припоминалось мне мое личное прошлое и прошлое моей семьи,
тем больше раскрывалась передо мною фальшь моих воззрений.
Матушка уже начинала мечтать. В ее молодой голове толпились хозяйственные планы, которые должны были установить экономическое положение Малиновца на прочном основании. К
тому же у нее в это время уже было двое детей, и надо было
подумать об них. Разумеется, в основе ее планов лежала
та же рутина, как и в прочих соседних хозяйствах, но ничего другого и перенять было неоткуда. Она желала добиться хоть одного: чтобы в хозяйстве существовал вес, счет и мера.
А о
том, что где-то наверху, в боковушке, словно мыши, скребутся сестрицы, она забыла и
думать.
Анфиса Порфирьевна слегка оживилась. Но по мере
того, как участь ее смягчалась, сердце все больше и больше разгоралось ненавистью. Сидя за обедом против мужа, она не спускала с него глаз и все
думала и
думала.
— Раньше трех часов утра и
думать выезжать нельзя, — сказал он, — и лошади порядком не отдохнули, да и по дороге пошаливают. Под Троицей,
того гляди, чемоданы отрежут, а под Рахмановым и вовсе, пожалуй, ограбят. Там, сказывают, под мостом целая шайка поджидает проезжих. Долго ли до греха!
— А она-то, простофиля, чай,
думала: буду на свой капитал жить да поживать, и вдруг, в одну секунду… То-то, чай, обалдела!
— А француз в
ту пору этого не рассчитал. Пришел к нам летом,
думал, что конца теплу не будет, ан возвращаться-то пришлось зимой. Вот его морозом и пристигло.
— Оттого. Много в
ту пору француз русским напакостил. Города разорил, Москву сжег.
Думал, что и Бога-то нет, ан Бог-то вот он. Насилу ноги уплел.
«Хоть бы ужинать-то дали! —
думает матушка, — а
то отпотчуют, по-намеднишнему, бутербродами с колбасой да с мещерским сыром!»
Хотя я уже говорил об этом предмете в начале настоящей хроники, но
думаю, что не лишнее будет вкратце повторить сказанное, хотя бы в виде предисловия к предстоящей портретной галерее «рабов». [Материал для этой галереи я беру исключительно в дворовой среде. При этом, конечно, не обещаю, что исчерпаю все разнообразие типов, которыми обиловала малиновецкая дворня, а познакомлю лишь с
теми личностями, которые почему-либо прочнее других удержались в моей памяти.]
Не знаю, понимала ли Аннушка, что в ее речах существовало двоегласие, но
думаю, что если б матушке могло прийти на мысль затеять когда-нибудь с нею серьезный диспут,
то победительницею вышла бы не раба, а госпожа.
Некоторое время он был приставлен в качестве камердинера к старому барину, но отец не мог выносить выражения его лица и самого Конона не иначе звал, как каменным идолом. Что касается до матушки,
то она не обижала его и даже в приказаниях была более осторожна, нежели относительно прочей прислуги одного с Кононом сокровенного миросозерцания. Так что можно было
подумать, что она как будто его опасается.
Все-таки это зерно составляло излишек, который можно было продать, а о
том, какою ценою доставался
тот излишек мужичьему хребту, и
думать надобности не было.
Но, кроме
того, так как он ни о чем другом серьезно не
думал,
то, вследствие долговременной практики, в нем образовалась своего рода прозорливость на этот счет.
Он рвет мясо зубами, и когда жует,
то смотрит вдаль, словно о чем-то
думает.
— А что ты
думаешь! и
то дурак, что не заказал. Ну, да еще успеется. Как Прасковья Ивановна? У Аринушки новый глаз не вырос ли, вместо старого?
— И
то сказать… Анна Павловна с
тем и встретила, — без тебя, говорит, как без рук, и плюнуть не на что! Людям, говорит, дыхнуть некогда, а он по гостям шляется! А мне, признаться, одолжиться хотелось.
Думал, не даст ли богатая барыня хоть четвертачок на бедность. Куда тебе! рассердилась, ногами затопала! — Сиди, говорит, один, коли пришел! — заниматься с тобой некому. А четвертаков про тебя у меня не припасено.
— Надо об этом
подумать, — говаривал он по временам жене, — битки да битки — разве это еда! Да и Арсюшка,
того гляди, стречка даст.
Так
думало в
то время большинство, а Арсений Потапыч шел, пожалуй, дальше других.
Соседи ему не понравились, и он не понравился соседям.
Думали: вот явится жених, будет по зимам у соседей на вечеринках танцы танцевать, барышням комплименты говорить, а вместо
того приехал молодой человек молчаливый, неловкий и даже застенчивый. Как есть рохля. Поначалу его, однако ж, заманивали, посылали приглашения; но он ездил в гости редко, отказываясь под разными предлогами, так что скоро сделалось ясно, что зимнее пошехонское раздолье напрасно будет на него рассчитывать.
Пришлось обращаться за помощью к соседям. Больше других выказали вдове участие старики Бурмакины, которые однажды, под видом гощения, выпросили у нее младшую дочь Людмилу, да так и оставили ее у себя воспитывать вместе с своими дочерьми. Дочери между
тем росли и из хорошеньких девочек сделались красавицами невестами. В особенности, как я уж сказал, красива была Людмила, которую весь полк называл не иначе, как Милочкой. Надо было
думать об женихах, и тут началась для вдовы целая жизнь тревожных испытаний.
Но вот наконец его день наступил. Однажды, зная, что Милочка гостит у родных, он приехал к ним и, вопреки обыкновению, не застал в доме никого посторонних. Был темный октябрьский вечер; комната едва освещалась экономно расставленными сальными огарками; старики отдыхали; даже сестры точно сговорились и оставили Людмилу Андреевну одну. Она сидела в гостиной в обычной ленивой позе и не
то дремала, не
то о чем-то
думала.
Увы! он даже об обеде для Милочки не
подумал. Но так как, приезжая в Москву один, он обыкновенно обедал в «Британии»,
то и жену повез туда же. Извозчики по дороге попадались жалкие, о каких теперь и понятия не имеют. Шершавая крестьянская лошаденка, порванная сбруя и лубочные сани без полости — вот и все. Милочка наотрез отказалась ехать.
С своей стороны, Бурмакин с ужасом заметил, что взятые им на прожиток в Москве деньги исчезали с изумительной быстротой. А так как по заранее начертанному плану предстояло прожить в Москве еще недели три,
то надобно было серьезно
подумать о
том, как выйти из затруднения.
— Ну вот. А ты говоришь, что корму для скота не хватит!.. Разве я могу об этом
думать! Ах, голова у меня… Каждый день, голубчик! каждый день одно и
то же с утра до вечера…
— Нет, вы
подумайте, каково положение крестьян! — перебивал другой гость, — намеднись один брат взял да всех мужиков у другого перепорол, а
те, дурачье,
думают, что их свойбарин сечет…
— Встанут с утра, да только о
том и
думают, какую бы родному брату пакость устроить. Услышит один Захар, что брат с вечера по хозяйству распоряжение сделал, — пойдет и отменит. А в это же время другой Захар под другого брата такую же штуку подводит. До
того дошло, что теперь мужики, как завидят, что по дороге идет Захар Захарыч — свой ли, не свой ли, — во все лопатки прочь бегут!
Неточные совпадения
Хлестаков. Сделайте милость, садитесь. Я теперь вижу совершенно откровенность вашего нрава и радушие, а
то, признаюсь, я уж
думал, что вы пришли с
тем, чтобы меня… (Добчинскому.)Садитесь.
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из
того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце,
то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше
думаешь… черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и
то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как приеду». — «А, —
думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
Бобчинский. А я так
думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! а когда генерал,
то уж разве сам генералиссимус. Слышали: государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!
А
то, признаюсь, уже Антон Антонович
думали, не было ли тайного доноса; я сам тоже перетрухнул немножко.