Неточные совпадения
Нянек я помню очень смутно. Они менялись
почти беспрерывно, потому что матушка была вообще гневлива и, сверх того, держалась своеобразной системы, в силу которой крепостные, не изнывавшие
с утра до ночи на работе, считались дармоедами.
В течение целого дня они
почти никогда не видались; отец сидел безвыходно в своем кабинете и перечитывал старые газеты; мать в своей спальне писала деловые письма, считала деньги, совещалась
с должностными людьми и т. д.
Мне было уже за тридцать лет, когда я прочитал «Детские годы Багрова-внука», и, признаюсь откровенно, прочитал
почти с завистью.
— Что Липка
с кузовком — это верно; и про солдата правду говорили: Сережка от Великановых. Кирюшка-столяр вчера ночью именины справлял, пьян напился и Марфу-кухарку напоил. Песни пели, барыню толстомясой
честили…
Выше уже было упомянуто, что Анна Павловна, отправляясь в оранжереи для сбора фруктов,
почти всегда берет
с собой кого-нибудь из любимчиков. Так поступает она и теперь.
Недели
с три каждый день я, не разгибая спины, мучился часа по два сряду, покуда наконец не достиг кой-каких результатов. Перо вертелось уже не так сильно; рука
почти не ерзала по столу; клякс становилось меньше; ряд палок уже не представлял собой расшатавшейся изгороди, а шел довольно ровно. Словом сказать, я уже начал мечтать о копировании палок
с закругленными концами.
Кормили тетенек более чем скупо. Утром посылали наверх по чашке холодного чаю без сахара,
с тоненьким ломтиком белого хлеба; за обедом им первым подавали кушанье, предоставляя правовыбирать самые худые куски. Помню, как робко они входили в столовую за четверть часа до обеда, чтобы не заставить ждать себя, и становились к окну. Когда появлялась матушка, они приближались к ней, но она
почти всегда
с беспощадною жестокостью отвечала им, говоря...
Тетенька уже стояла на крыльце, когда мы подъехали. Это была преждевременно одряхлевшая, костлявая и
почти беззубая старуха,
с морщинистым лицом и седыми космами на голове, развевавшимися по ветру. Моему настроенному воображению представилось, что в этих космах шевелятся змеи. К довершению всего на ней был надет старый-старый ситцевый балахон серо-пепельного цвета, точь-в-точь как на картинке.
Действительность, представившаяся моим глазам, была поистине ужасна. Я
с детства привык к грубым формам помещичьего произвола, который выражался в нашем доме в форме сквернословия, пощечин, зуботычин и т. д., привык до того, что они
почти не трогали меня. Но до истязания у нас не доходило. Тут же я увидал картину такого возмутительного свойства, что на минуту остановился как вкопанный, не веря глазам своим.
Хотя земли у него было немного, всего десятин пятьсот (тут и леску, и болотца, и песочку), но он как-то ухитрялся отыскивать «занятия», так что крестьяне его
почти не сходили
с барщины.
Она уж и не пыталась бороться
с мужем, а только старалась не попадаться ему на глаза, всячески угождая ему при случайных встречах и
почти безвыходно проводя время на кухне.
Подобные истязания возобновлялись в Овсецове (супруги из страха переехали на жительство туда)
почти ежедневно и сходили
с рук совершенно безнаказанно.
Главным занятием сельчан был трактирный промысел. Большинство молодых людей
почти с отроческих лет покидало родной кров и нанималось в услужение по трактирам в городах и преимущественно в Москве.
Словом сказать, Могильцев не ходил за словом в карман, и матушке
с течением времени это даже понравилось. Но старик бурмистр, Герасим Терентьич,
почти всегда присутствовавший при этих совещаниях, никак не мог примириться
с изворотами Могильцева и очень нередко в заключение говорил...
Часов
с десяти стол устилался планами генерального межевания, и начиналось настоящее дело. В совещаниях главную роль играл Могильцев, но и Герасимушка
почти всегда при них присутствовал. Двери в спальню затворялись плотно, и в соседней комнате слышался только глухой гул… Меня матушка отсылала гулять.
Усадьба была
почти идеальная, потому что соединяла сельские удобства
с городскими.
Я уже сказал выше, что наше семейство
почти совсем не виделось
с Ахлопиными. Но однажды, когда я приехал в Малиновец на каникулы из Москвы, где я только что начал ученье, матушка вспомнила, что 28-го июня предстоят именины Раисы Порфирьевны. Самой ехать в Р. ей было недосужно, поэтому она решилась послать кого-нибудь из детей. К счастью, выбор пал на меня.
Кроме описанных выше четырех теток, у меня было еще пять, которые жили в дальних губерниях и
с которыми наша семья не поддерживала
почти никаких сношений.
С сыном одной из них, Поликсены Порфирьевны, выданной замуж в Оренбургскую губернию за башкирца Половникова, я познакомился довольно оригинальным образом.
Замечательно, что среди общих симпатий, которые стяжал к себе Половников, один отец относился к нему не только равнодушно, но
почти гадливо. Случайно встречаясь
с ним, Федос обыкновенно подходил к нему «к ручке», но отец проворно прятал руки за спину и холодно произносил: «Ну, будь здоров! проходи, проходи!» Заочно он называл его не иначе как «кобылятником», уверял, что он поганый, потому что сырое кобылье мясо жрет, и нетерпеливо спрашивал матушку...
Впрочем, в Светлый праздник, у заутрени, он
честь честью похристосовался со всеми, а после поздней обедни даже разговелся вместе
с нами.
[«Калиберами» назывались извозчичьи дрожки
с длинным сиденьем, на котором один пассажир садился верхом, а другой — боком к нему; рессоры были тоненькие,
почти сплюснутые.
Ровно в девять часов в той же гостиной подают завтрак. Нынче завтрак обязателен и представляет подобие обеда, а во время оно завтракать давали
почти исключительно при гостях, причем ограничивались тем, что ставили на стол поднос, уставленный закусками и эфемерной едой, вроде сочней, печенки и т. п. Матушка усердно потчует деда и ревниво смотрит, чтоб дети не помногу брали. В то время она накладывает на тарелку целую гору всякой всячины и исчезает
с нею из комнаты.
В то время больших домов,
с несколькими квартирами, в Москве
почти не было, а переулки были сплошь застроены небольшими деревянными домами, принадлежавшими дворянам средней руки (об них только и идет речь в настоящем рассказе, потому что так называемая грибоедовская Москва, в которой преимущественно фигурировал высший московский круг, мне совершенно неизвестна, хотя несомненно, что в нравственном и умственном смысле она очень мало разнилась от Москвы, описываемой мною).
— Помилуйте-с! за счастье себе
почитаю… По моему мнению, конфекты только для барышень и приготовляются. Конфекты, духи, помада… вот барышня и вся тут!
Матушка
с тоской смотрит на графинчик и говорит себе: «Целый стакан давеча влили, а он уж
почти все слопал!» И, воспользовавшись минутой, когда Стриженый отвернул лицо в сторону, отодвигает графинчик подальше. Жених, впрочем, замечает этот маневр, но на этот раз, к удовольствию матушки, не настаивает.
Потому что расправься-ка
с ним, так он расправу-то за награду себе
почтет!
Ремесло цирульника считалось самым пустым из всех, которым помещичье досужество обучало дворовых для домашнего обихода. Цирульники, ходившие по оброку, очень редко оказывались исправными плательщиками. Это были люди,
с юных лет испорченные легким трудом и балагурством
с посетителями цирулен; поэтому большинство их
почти постоянно слонялось по Москве без мест.
Даже из прислуги он ни
с кем в разговоры не вступал, хотя ему
почти вся дворня была родня. Иногда, проходя мимо кого-нибудь, вдруг остановится, словно вспомнить о чем-то хочет, но не вспомнит, вымолвит: «Здорово, тетка!» — и продолжает путь дальше. Впрочем, это никого не удивляло, потому что и на остальной дворне в громадном большинстве лежала та же печать молчания, обусловившая своего рода общий modus vivendi, которому все бессознательно подчинялись.
Журналов не получалось вовсе, но
с 1834 года матушка начала выписывать «Библиотеку для чтения», надо сказать правду, что от просьб прислать
почитать книжку отбоя не было.
— Дела середние, Федор Васильич; похвалить нельзя. Дожди
почесть каждый день льют. Две недели
с сеном хороводимся — совсем потемнело.
Дома он
почти не живет;
с утра бродит по соседям; в одном месте пообедает, в другом поужинает, а к ночи, ежели ноги таскают, возвращается домой.
В половине декабря состоялось губернское собрание, которое на этот раз было особенно людно. Даже наш уезд, на что был ленив, и тот
почти поголовно поднялся, не исключая и матушки, которая, несмотря на слабеющие силы, отправилась в губернский город, чтобы хоть
с хор послушать, как будут «судить» дворян. Она все еще надеялась, что господа дворяне очнутся, что начальство прозреет и что «злодейство» пройдет мимо.
Это был кроткий молодой человек, бледный, худой,
почти ребенок. Покорно переносил он иго болезненного существования и покорно же угас на руках жены, на которую смотрел не столько глазами мужа, сколько глазами облагодетельствованного человека. Считая себя как бы виновником предстоящего ей одиночества, он грустно вперял в нее свои взоры, словно просил прощения, что встреча
с ним не дала ей никаких радостей, а только внесла бесплодную тревогу в ее существование.
Конечно, Золотухина и на этот раз вынуждена была промолчать, но она кровно обиделась, не столько, впрочем, за себя, сколько за детей. И к
чести ее следует сказать, что
с тех пор нога ее не бывала в предводительском доме.
Из элементов,
с которыми читатель познакомился в течение настоящей хроники, к началу зимы образовывалось так называемое пошехонское раздолье. Я не стану описывать его здесь во всех подробностях, во-первых, из опасения повторений и, во-вторых, потому что порядочно-таки утомился и желаю как можно скорее прийти к вожделенному концу. Во всяком случае, предупреждаю читателя, что настоящая глава будет иметь
почти исключительно перечневой характер.
Почти все гости уж налицо: Пустотеловы, Боровковы, Корочкины, Чепраковы, майор Клобутицын и
с ним человека четыре офицеров.