Неточные совпадения
— И куда такая пропасть
выходит говядины? Покупаешь-покупаешь, а
как ни спросишь — все нет да нет… Делать нечего, курицу зарежь… Или лучше вот что: щец с солониной свари, а курица-то пускай походит… Да за говядиной в Мялово сегодня же пошлите, чтобы пуда два… Ты смотри у меня, старый хрыч. Говядинка-то нынче кусается… четыре рублика (ассигнациями) за пуд… Поберегай, не швыряй зря. Ну, горячее готово; на холодное что?
Барин делает полуоборот, чтоб снова стать на молитву,
как взор его встречает жену старшего садовника, которая
выходит из садовых ворот. Руки у нее заложены под фартук: значит, наверное, что-нибудь несет. Барин уж готов испустить крик, но садовница вовремя заметила его в окне и высвобождает руки из-под фартука; оказывается, что они пусты.
Как только персики начнут
выходить в «косточку», так их тщательно пересчитывают, а затем уже всякий плод, хотя бы и не успевший дозреть, должен быть сохранен садовником и подан барыне для учета.
Даже матушка,
как бы сознавая потребность тишины, сидела, затворившись в спальне, и только в крайних случаях
выходила из нее творить суд и расправу.
Там уже стоит старик отец и ждет сестриц. Матушка на крыльцо не
выходит и встречает сестриц в раскрытых дверях лакейской. Этот обряд встречи установился с тех пор,
как власть в доме от тетенек перешла безраздельно к матушке.
Вечером матушка сидит, запершись в своей комнате. С села доносится до нее густой гул, и она боится
выйти, зная, что не в силах будет поручиться за себя. Отпущенные на праздник девушки постепенно возвращаются домой… веселые. Но их сейчас же убирают по чуланам и укладывают спать. Матушка чутьем угадывает эту процедуру, и ой-ой
как колотится у нее в груди всевластное помещичье сердце!
Священников было трое, и все «ученые», кончившие курс в семинариях, не так
как в Малиновце, где отец Иван
вышел в попы из причетников.
И представь себе,
как хорошо у нас
выходило: 28-го я именинница, а 29-го — он.
Матушка даже повернулась на стуле при одной мысли,
как бы оно хорошо
вышло. Некоторое время она молчала; вероятно, в голове ее уже роились мечты. Купить земли — да побольше — да крестьян без земли на своз душ пятьсот, тоже недорого, от сорока до пятидесяти рублей за душу, да и поселить их там. Земля-то новая — сколько она приплода даст! Лошадей развести, овец…
В начале шестого подают чай, и ежели время вёдреное, то дедушка пьет его на балконе. Гостиная
выходит на запад, и старик любит понежиться на солнышке. Но в сад он, сколько мне помнится, ни разу не сходил и даже в экипаже не прогуливался. Вообще сидел сиднем,
как и в Москве.
Билеты для входа в Собрание давались двоякие: для членов и для гостей. Хотя последние стоили всего пять рублей ассигнациями, но матушка и тут ухитрялась, в большинстве случаев, проходить даром. Так
как дядя был исстари членом Собрания и его пропускали в зал беспрепятственно, то он передавал свой билет матушке, а сам входил без билета. Но был однажды случай, что матушку чуть-чуть не изловили с этой проделкой, и если бы не вмешательство дяди, то
вышел бы изрядный скандал.
Матушка задумывается,
как это
выйдет: «Надежда Васильевна Стриженая»! — словно бы неловко… Ишь его угораздило,
какую фамилию выдумал! захочет ли еще ее «краля» с такой фамилией век вековать.
— Вперед не загадываю-с. Но, вероятно, если женюсь и
выйду в отставку… Лошадей, сударыня, недолго завести, а вот жену подыскать — это потруднее будет. Иная девица, посмотреть на нее, и ловкая, а
как поразберешь хорошенько, и тут и там — везде с изъянцем.
— Говори! не мне замуж
выходить, а тебе…
Как ты его находишь? хорош? худ?
— И точно,
как будто мне нездоровится, — говорит она, — не следовало бы и
выходить… Прошу извинить, если что ненароком сказалось.
Проходит еще три дня; сестрица продолжает «блажить», но так
как матушка решилась молчать, то в доме царствует относительная тишина. На четвертый день утром она едет проститься с дедушкой и с дядей и объясняет им причину своего внезапного отъезда. Родные одобряют ее. Возвратившись, она перед обедом заходит к отцу и объявляет, что завтра с утра уезжает в Малиновец с дочерью, а за ним и за прочими
вышлет лошадей через неделю.
Нечто подобное сейчас рассказанному случаю, впрочем, задолго до него, произошло с Аннушкой и в другой раз, а именно, когда
вышел первый ограничительный, для помещичьей власти, указ, воспрещавший продавать крепостных людей иначе,
как в составе целых семейств.
— А разве черт ее за рога тянул за крепостного
выходить! Нет, нет, нет! По-моему, ежели за крепостного замуж пошла, так должна понимать, что и сама крепостною сделалась. И хоть бы раз она догадалась! хоть бы раз пришла: позвольте, мол, барыня, мне господскую работу поработать! У меня тоже ведь разум есть; понимаю,
какую ей можно работу дать, а
какую нельзя. Молотить бы не заставила!
Прошло несколько лет. Я уже
вышел из училища и состоял на службе,
как в одно утро мой старый дядька Гаврило вошел ко мне в кабинет и объявил...
Конон знал твердо, что он природный малиновецкий дворовый. Кроме того, он помнил, что первоначально его обучали портному мастерству, но так
как портной из него
вышел плохой, то сделали лакеем и приставили к буфету. А завтра, или вообще когда вздумается, его приставят стадо пасти — он и пастухом будет. В этом заключалось все его миросозерцание, то сокровенное миросозерцание, которое не формулируется, а само собой залегает в тайниках человеческой души, не освещаемой лучом сознания.
И никогда не интересовался знать, что из его работы
вышло и все ли у него исправно,
как будто выполненная формальным образом лакейская задача сама по себе составляет нечто самостоятельное, не нуждающееся в проверке с практическими результатами.
— Не смыслит еще он, стариков боится. Ты бы опять… — начала было Акулина, но поняла, что ждать больше нечего, и прибавила: — Вот ведь
какой узел
вышел, и не сообразишь,
как его развязать!
Как ни строга была матушка, но и она, видя,
как Сатир, убирая комнаты, вдруг бросит на пол щетку и начнет Богу молиться, должна была сознаться, что из этого человека никогда путного лакея не
выйдет.
Действовать на него разумным путем было некому, да и некогда, но так
как в воспитательной практике все-таки чувствовалась потребность, то сумма побоев, постепенно увеличиваясь, достигла наконец таких размеров, что Сережка не
выходил из синяков.
Стрелкову подтвердили стеречь Сережку и,
как только появится, не
высылая в деревню, представить в Москве в рекрутское присутствие и сдать в солдаты, разумеется, в зачет. Но матушка не ограничилась этим и призвала к допросу старика Сергеича.
— А вы, голубчики, все молотите да молотите! — крикнула она на молотильщиков и тут же, обратясь к Архипу, грубо распорядилась: — Покуда ненастье на дворе, пусть мужики на себя работают. Нечего баловать. А
как только
выйдет вёдреный день — всех людей поголовно на барщину гнать.
Он требует, чтоб мужичок
выходил на барщину в чистой рубашке, чтоб дома у него было все
как следует, и хлеба доставало до нового, чтоб и рабочий скот, и инструмент были исправные, чтоб он, по крайней мере, через каждые две недели посещал храм Божий (приход за четыре версты) и смотрел бы весело.
Арсений Потапыч начинает рассчитывать,
как оно
выйдет, если надежды на хороший исход лета оправдаются.
И так
как он был на все руки мастер, то ловля
вышла обильная.
Старики Бурмакины хвалили Милочку. Они отзывались об ней
как о девушке тихой, уживчивой, которая несколько лет сряду была почти членом их семьи, и никогда никакой неприятности они от нее не видали. Правда, что она
как будто простовата, — ну, да это пройдет.
Выйдет замуж за хорошего человека и разом очнется.
Когда старики Бурмакины проснулись, сын их уже был женихом. Дали знать Калерии Степановне, и вечер прошел оживленно в кругу «своих». Валентин Осипович
вышел из обычной застенчивости и охотно дозволял шутить над собой, хотя от некоторых шуток его изрядно коробило. И так
как приближались филипповки, то решено было играть свадьбу в рожественский мясоед.
Он вспомнил, что еще в Москве задумал статью «О прекрасном в искусстве и в жизни», и сел за работу. Первую половину тезиса, гласившую, что прекрасное присуще искусству,
как обязательный элемент, он, с помощью амплификаций объяснил довольно легко, хотя развитие мысли заняло не больше одной страницы. Но вторая половина, касавшаяся влияния прекрасного на жизнь, не давалась,
как клад.
Как ни поворачивал Бурмакин свою задачу,
выходил только голый тезис — и ничего больше. Даже амплификации не приходили на ум.
За тем да за сем (
как она выражалась) веселая барышня совсем позабыла
выйти замуж и, только достигши тридцати лет, догадалась влюбиться в канцелярского чиновника уездного суда Слепушкина, который был моложе ее лет на шесть и умер чахоткой, года полтора спустя после свадьбы, оставив жену беременною. Мужа она страстно любила и все время, покуда его точил жестокий недуг, самоотверженно за ним ухаживала.
— Намеднись такая ли перестрелка в Вялицыне (так называлась усадьба Урванцовых) была —
как только до убийства не дошло! — сообщал кто-нибудь из приезжих гостей. —
Вышли оба брата в березовую рощу грибков посбирать. Один с одного конца взялся, другой — с другого. Идут задумавшись навстречу и не замечают друг друга.
Как вдруг столкнулись. Смотрят друг дружке в глаза — он ли, не он ли? — никто не хочет первый дорогу дать. Ну, и пошло тут у них, и пошло…
Утро проходит тоскливо. К счастью, Марья Андреевна на этот раз снисходительна и беспрестанно
выходит из классной посмотреть,
как бы, укладывая, не смяли ее «матерчатого» платья, которое у нее всего одно и бережется для выездов. Мы отвечаем уроки машинально, заглядывая в окно и прислушиваясь к шуму, который производят сборы.