Неточные совпадения
Дед мой, гвардии сержант Порфирий Затрапезный, был одним
из взысканных фортуною и владел значительными поместьями. Но так как от
него родилось много детей — сын и девять дочерей, то отец мой, Василий Порфирыч, за выделом сестер, вновь спустился на степень дворянина средней руки. Это заставило
его подумать о выгодном браке, и, будучи уже сорока лет,
он женился на пятнадцатилетней купеческой дочери, Анне Павловне Глуховой, в чаянии получить за нею богатое приданое.
Так как в то время существовала мода подстригать деревья (мода эта проникла в Пошехонье…
из Версаля!), то тени в саду почти не существовало, и весь
он раскинулся на солнечном припеке, так что и гулять в
нем охоты не было.
Думаю, что многие
из моих сверстников, вышедших
из рядов оседлого дворянства (в отличие от дворянства служебного, кочующего) и видевших описываемые времена, найдут в моем рассказе черты и образы, от которых на
них повеет чем-то знакомым.
В кормилицы бабы шли охотно, потому что это, во-первых, освобождало
их на время от барщины, во-вторых, исправная выкормка барчонка или барышни обыкновенно сопровождалась отпуском на волю кого-нибудь
из кормилкиных детей.
С больною душой, с тоскующим сердцем, с неокрепшим организмом, человек всецело погружается в призрачный мир
им самим созданных фантасмагорий, а жизнь проходит мимо, не прикасаясь к
нему ни одной
из своих реальных услад.
Обыкновенно в таких случаях отцу оставлялась сторублевая ассигнация на все про все, а затем призывался церковный староста, которому наказывалось, чтобы в случае ежели оставленных барину денег будет недостаточно, то давать
ему заимообразно
из церковных сумм.
Отец не был жаден, но, желая угодить матушке, старался
из всех сил сохранить доверенную
ему ассигнацию в целости.
Результаты таких экономических усилий почти всегда сопровождались блестящим успехом: отцу удавалось возвратить оставленный капитал неприкосновенным, ибо ежели и случался неотложный расход, то
он скорее решался занять малость
из церковных сумм, нежели разменять сторублевую.
Уходя в оранжерею, она очень часто брала с собой кого-нибудь
из любимчиков и давала
ему там фрукты прямо с дерева.
— Ну, войди. Войди, посмотри, как мать-старуха хлопочет. Вон сколько денег Максимушка (бурмистр
из ближней вотчины) матери привез. А мы
их в ящик уложим, а потом вместе с другими в дело пустим. Посиди, дружок, посмотри, поучись. Только сиди смирно, не мешай.
— Ты что глаза-то вытаращил? — обращалась иногда матушка к кому-нибудь
из детей, — чай, думаешь, скоро отец с матерью умрут, так мы, дескать, живо спустим, что
они хребтом, да потом, да кровью нажили! Успокойся, мерзавец! Умрем, все вам оставим, ничего в могилу с собой не унесем!
— Малиновец-то ведь золотое дно, даром что в
нем только триста шестьдесят одна душа! — претендовал брат Степан, самый постылый
из всех, — в прошлом году одного хлеба на десять тысяч продали, да пустоша в кортому отдавали, да масло, да яйца, да тальки. Лесу-то сколько, лесу! Там онадаст или не даст, а тут свое, законное.Нельзя
из родового законной части не выделить. Вон Заболотье — и велика Федора, да дура — что в
нем!
— Намеднись Петр Дормидонтов
из города приезжал. Заперлись, завещанье писали. Я было у двери подслушать хотел, да только и успел услышать: «а егоза неповиновение…» В это время слышу: потихоньку кресло отодвигают — я как дам стрекача, только пятки засверкали! Да что ж, впрочем, подслушивай не подслушивай, а
его — это непременно означает меня! Ушлет она меня к тотемским чудотворцам, как пить даст!
— Ты опять, балбес бесчувственный, над матерью надругаешься! — кричала она на
него, — мало тебе, постылому сыну, намеднишней потасовки! — И вслед за этими словами происходила новая жестокая потасовка, которая даже у малочувствительного «балбеса» извлекала
из глаз потоки слез.
— Сказывают, во ржах солдат беглый притаился, — сообщают друг другу девушки, — намеднись Дашутка, с села, в лес по грибы ходила, так
он как прыснет из-за ржей да на нее. Хлеб с ней был, молочка малость — отнял и отпустил.
— Ну, на нет и суда нет. Вчера Андрюшка
из Москалева зайца привез; видно,
его придется изжарить…
Барин делает полуоборот, чтоб снова стать на молитву, как взор
его встречает жену старшего садовника, которая выходит
из садовых ворот. Руки у нее заложены под фартук: значит, наверное, что-нибудь несет. Барин уж готов испустить крик, но садовница вовремя заметила
его в окне и высвобождает руки из-под фартука; оказывается, что
они пусты.
Но Кирюшка не
из робких.
Он принадлежит к числу «закоснелых» и знает, что барыня давно уж готовит
его под красную шапку.
Ухитряются даже свой собственный сургуч приготовлять, вырезывая сургучные печати
из получаемых писем и перетапливая
их; но ведь и
его не наготовишься, если зря тратить.
Он выбирает самый помятый персик,
из числа паданцев, и бережно кладет
его на порожний поддонник.
Солдат изможден и озлоблен. На
нем пестрядинные, до клочьев истрепанные портки и почти истлевшая рубашка, из-за которой виднеется черное, как голенище, тело. Бледное лицо блестит крупными каплями пота; впалые глаза беспокойно бегают; связанные сзади в локтях руки бессильно сжимаются в кулаки.
Он идет, понуждаемый толчками, и кричит...
Водил
он меня, водил, сколько деньжищ
из меня в ту пору вызудил…
Сверх того, она знает, что
он из немногих, которые сознают себя воистину крепостными, не только за страх, но и за совесть.
— Сено нынче за редкость: сухое, звонкое… Не слишним только много
его, а уж уборка такая —
из годов вон!
С
ним вместе отдали в один
из московских институтов и двух сестер постарше: Верочку и Любочку.
Считаю, впрочем, не лишним оговориться. Болтать по-французски и по-немецки я выучился довольно рано, около старших братьев и сестер, и, помнится, гувернантки, в дни именин и рождений родителей, заставляли меня говорить поздравительные стихи; одни
из этих стихов и теперь сохранились в моей памяти. Вот
они...
Жена
его, происхождением
из мещанок (решилась закрепоститься ради Павла), была тоже добрая, кроткая и хворая женщина.
— Вот тебе книжка, — сказала она мне однажды, кладя на стол «Сто двадцать четыре истории
из Ветхого завета», — завтра рябовский поп приедет, я с
ним переговорю.
Он с тобой займется, а ты все-таки и сам просматривай книжки, по которым старшие учились. Может быть, и пригодятся.
В конце урока
он задавал две-три странички
из Ветхого завета, два-три параграфа
из краткой русской грамматики и, по приезде через день, «спрашивал» заданное.
Отец Василий был доволен своим приходом:
он получал с
него до пятисот рублей в год и, кроме того, обработывал свою часть церковной земли. На эти средства в то время можно было прожить хорошо, тем больше, что у
него было всего двое детей-сыновей,
из которых старший уже кончал курс в семинарии. Но были в уезде и лучшие приходы, и
он не без зависти указывал мне на
них.
Мой-то отец причетником был,
он бы хоть сейчас мне свое место предоставил, так я
из первеньких в семинарии курс кончил, в причетники-то идти не хотелось.
Он верит, что в мире есть нечто высшее, нежели дикий произвол, которому
он от рождения отдан в жертву по воле рокового, ничем не объяснимого колдовства; что есть в мире Правда и что в недрах ее кроется Чудо, которое придет к
нему на помощь и изведет
его из тьмы.
Главное, что я почерпнул
из чтения Евангелия, заключалось в том, что
оно посеяло в моем сердце зачатки общечеловеческой совести и вызвало
из недр моего существа нечто устойчивое, свое,благодаря которому господствующий жизненный уклад уже не так легко порабощал меня.
Говорят: посмотрите, как дети беспечно и весело резвятся, — и отсюда делают посылку к
их счастию. Но ведь резвость, в сущности, только свидетельствует о потребности движения, свойственной молодому ненадломленному организму. Это явление чисто физического порядка, которое не имеет ни малейшего влияния на будущие судьбы ребенка и которое, следовательно, можно совершенно свободно исключить
из счета элементов, совокупность которых делает завидным детский удел.
Ибо это воистину сладчайший
из подвигов, и сознание, что
он выполнен бодро и без колебаний, воистину может пролить утешение в поруганные и измученные сердца.
Цель
их пребывания на балконе двоякая. Во-первых,
их распустили сегодня раньше обыкновенного, потому что завтра, 6 августа, главный престольный праздник в нашей церкви и накануне будут служить в доме особенно торжественную всенощную. В шесть часов
из церкви, при колокольном звоне, понесут в дом местные образа, и хотя до этой минуты еще далеко, но детские сердца нетерпеливы, и детям уже кажется, что около церкви происходит какое-то приготовительное движение.
Три подводы с тетенькиным скарбом: сундуками, пуховиками, подушками и проч., еще вчера пришли вместе с горничной Липкой, которая уже приготовила
их комнату, расставила в двух киотах образа, выварила клопов
из кроватей и постлала постели.
Наконец карета у крыльца. Тетеньки вылезают
из нее и кланяются отцу, касаясь рукой до земли, а отец в это время крестит
их; потом
они ловят
его руку, а
он ловит
их руки, так что никакого целования
из этого взаимного ловления не выходит, а происходит клеванье носами, которое кажется нам, детям, очень смешным. Потом тетеньки целуют всех нас и торопливо суют нам в руки по прянику.
Ровно в шесть часов, по знаку
из дома, ударяет наш жалкий колокол; у церковной ограды появляется толпа народа; раздается трезвон, и вслед за
ним в дверях церкви показывается процессия с образами, предшествуемая священником в облачении.
Изредка приезжает к престольному празднику кто-нибудь
из соседей, но матушка, вообще не отличающаяся гостеприимством, в этот день просто ненавидит гостей и говорит про
них: «гость не вовремя хуже татарина».
Наконец отошел и обед. В этот день
он готовится в изобилии и
из свежей провизии; и хотя матушка, по обыкновению, сама накладывает кушанье на тарелки детей, но на этот раз оделяет всех поровну, так что дети всесыты. Шумно встают
они, по окончании обеда, из-за стола и хоть сейчас готовы бежать, чтобы растратить на торгу подаренные
им капиталы, но и тут приходится ждать маменькиного позволения, а иногда она довольно долго не догадывается дать
его.
Они с самого начала вознамерились сделать
из нее нечто вроде семейной потехи и всячески язвили ее колкостями, в особенности допекая по поводу недоданного приданого.
В предвидении этого и чтобы получить возможность сводить концы с концами, матушка с каждым годом больше и больше расширяла хозяйство в Малиновце, поднимала новые пашни, расчищала луга, словом сказать, извлекала
из крепостного труда все, что
он мог дать.
Господский дом в «Уголке» почти совсем развалился, а средств поправить
его не было. Крыша протекала; стены в комнатах были испещрены следами водяных потоков; половицы колебались;
из окон и даже
из стен проникал ветер. Владелицы никогда прежде не заглядывали в усадьбу;
им и в голову не приходило, что
они будут вынуждены жить в такой руине, как вдруг
их постигла невзгода.
Они были не только лишены всякого хозяйственного смысла, но сверх того, были чудихи и отличались тою назойливостью, которая даже самых усердных слуг выводила
из терпения. В особенности проказлива была Марья Порфирьевна, которой, собственно, и принадлежал «Уголок».
Однажды вступив во владение «боковушкой»,
они выходили
из нее только к обеду да в праздники к обедне.
Марья Порфирьевна пыталась ограждать себя от последней тем, что мазала на дверях чердаков кресты, но матушка, узнав об этом, приказала вымыть двери и пригрозила сестрицам выпроводить
их из Малиновца.
С утра до вечера
они сидели одни в своем заключении. У Ольги Порфирьевны хоть занятие было. Она умела вышивать шелками и делала
из разноцветной фольги нечто вроде окладов к образам. Но Марья Порфирьевна ничего не умела и занималась только тем, что бегала взад и вперед по длинной комнате, производя искусственный ветер и намеренно мешая сестре работать.
Сверх ожидания, отец принял это решение без особенных возражений.
Его соблазняло, что при заболотской церкви состоят три попа и два дьякона, что там каждый день служат обедню, а в праздничные дни даже две, раннюю и позднюю,
из которых последнюю — соборне.
Домишко был действительно жалкий.
Он стоял на юру, окутанный промерзлой соломой и не защищенный даже рощицей. Когда мы
из крытого возка перешли в переднюю, нас обдало морозом. Встретила нас тетенька Марья Порфирьевна, укутанная в толстый ваточный капот, в капоре и в валяных сапогах. Лицо ее осунулось и выражало младенческое отупение. Завидев нас, она машинально замахала руками, словно говорила: тише! тише! Сзади стояла старая Аннушка и плакала.