Неточные совпадения
А именно: все
время, покуда она жила в доме (иногда месяца два-три), ее кормили и поили
за барским столом; кровать ее ставили в той же комнате, где спала роженица, и, следовательно, ее кровью питали приписанных к
этой комнате клопов; затем, по благополучном разрешении, ей уплачивали деньгами десять рублей на ассигнации и посылали зимой в ее городской дом воз или два разной провизии, разумеется, со всячинкой.
Итак, появление мое на свет обошлось дешево и благополучно. Столь же благополучно совершилось и крещение. В
это время у нас в доме гостил мещанин — богомол Дмитрий Никоныч Бархатов, которого в уезде считали
за прозорливого.
Покуда в девичьей происходят
эти сцены, Василий Порфирыч Затрапезный заперся в кабинете и возится с просвирами. Он совершает проскомидию, как настоящий иерей: шепчет положенные молитвы, воздевает руки, кладет земные поклоны. Но
это не мешает ему от
времени до
времени посматривать в окна, не прошел ли кто по двору и чего-нибудь не пронес ли. В особенности зорко следит его глаз
за воротами, которые ведут в плодовитый сад. Теперь
время ягодное, как раз кто-нибудь проползет.
Весь
этот день я был радостен и горд. Не сидел, по обыкновению, притаившись в углу, а бегал по комнатам и громко выкрикивал: «Мря, нря, цря, чря!»
За обедом матушка давала мне лакомые куски, отец погладил по голове, а тетеньки-сестрицы, гостившие в то
время у нас, подарили целую тарелку с яблоками, турецкими рожками и пряниками. Обыкновенно они делывали
это только в дни именин.
В таком же беспорядочном виде велось хозяйство и на конном и скотном дворах. Несмотря на изобилие сенокосов, сена почти никогда недоставало, и к весне скотина выгонялась в поле чуть живая. Молочного хозяйства и в заводе не было. Каждое утро посылали на скотную
за молоком для господ и были вполне довольны, если круглый год хватало достаточно масла на стол.
Это было счастливое
время, о котором впоследствии долго вздыхала дворня.
В то
время в военной среде жестокое обращение не представлялось чем-нибудь ненормальным; ручные побои, палка, шпицрутены так и сыпались градом, но требовалось, чтоб
эти карательно-воспитательные меры предпринимались с толком и «
за дело».
Словом сказать, Могильцев не ходил
за словом в карман, и матушке с течением
времени это даже понравилось. Но старик бурмистр, Герасим Терентьич, почти всегда присутствовавший при
этих совещаниях, никак не мог примириться с изворотами Могильцева и очень нередко в заключение говорил...
— Помилуйте, сударыня, нам
это за радость! Сами не скушаете, деточкам свезете! — отвечали мужички и один
за другим клали гостинцы на круглый обеденный стол. Затем перекидывались еще несколькими словами; матушка осведомлялась, как идут торги; торговцы жаловались на худые
времена и уверяли, что в старину торговали не в пример лучше. Иногда кто-нибудь посмелее прибавлял...
Старого бурмистра матушка очень любила: по мнению ее,
это был единственный в Заболотье человек, на совесть которого можно было вполне положиться. Называла она его не иначе как «Герасимушкой», никогда не заставляла стоять перед собой и пила вместе с ним чай. Действительно,
это был честный и бравый старик. В то
время ему было уже
за шестьдесят лет, и матушка не шутя боялась, что вот-вот он умрет.
Довольно часто по вечерам матушку приглашали богатые крестьяне чайку испить, заедочков покушать. В
этих случаях я был ее неизменным спутником. Матушка, так сказать, по природе льнула к капиталу и потому была очень ласкова с заболотскими богатеями. Некоторым она даже давала деньги для оборотов, конечно,
за высокие проценты. С течением
времени, когда она окончательно оперилась,
это составило тоже значительную статью дохода.
Целый день прошел в удовольствиях. Сперва чай пили, потом кофе, потом завтракали, обедали, после обеда десерт подавали, потом простоквашу с молодою сметаной, потом опять пили чай, наконец ужинали. В особенности мне понравилась
за обедом «няня», которую я два раза накладывал на тарелку. И у нас, в Малиновце, по
временам готовили
это кушанье, но оно было куда не так вкусно. Ели исправно, губы у всех были масленые, даже глаза искрились. А тетушка между тем все понуждала и понуждала...
Начинается торг: бьются-бьются, наконец кончают на семнадцати копейках. Дедушка грузно встает с кресла и идет в спальню
за деньгами. В
это время рыбак бросает Ваське крошечную рыбешку. Васька усаживается на все четыре лапки, хватает рыбу и, беспрестанно встряхиваясь, разрывает ее зубами.
И вот, в половине июня (мы, дети, уж собрались в
это время в деревню из заведений на каникулы), часу в седьмом вечера, на дороге, ведущей в Москву, показалась из-за леса знакомая четвероместная коляска, а через несколько минут она была уже у крыльца.
Прибавьте к
этому целые вороха тряпья, которое привозили из деревни и в течение зимы накупали в Москве и которое,
за неимением шкафов, висело на гвоздиках по стенам и валялось разбросанное по столам и постелям, и вы получите приблизительно верное понятие о среднедворянском домашнем очаге того
времени.
— Она у Фильда [Знаменитый в то
время композитор-пианист, родом англичанин, поселившийся и состарившийся в Москве. Под конец жизни он давал уроки только у себя на дому и одинаково к ученикам и ученицам выходил в халате.] уроки берет. Дорогонек
этот Фильд, по золотенькому
за час платим, но
за то… Да вы охотник до музыки?
В зале бьют часы. Матушка прислушивается и насчитывает пять. В то же
время за стеной слышится осторожный шорох.
Это Василий Порфирыч проснулся и собирается к заутрене.
Матушка зачерпывала в ложку, пробовала и мгновенно сплевывала. Несколько дней после
этого пища давалась более сносная, но через короткое
время опять принимались
за старые порядки, и система голода торжествовала.
Во всяком случае, в боковушке все жили в полном согласии. Госпожи «
за любовь» приказывали, Аннушка — «
за любовь» повиновалась. И если по
временам барышни называли свою рабу строптивою, то
это относилось не столько к внутренней сущности речей и поступков последней, сколько к их своеобразной форме.
Но возвращаюсь к миросозерцанию Аннушки. Я не назову ее сознательной пропагандисткой, но поучать она любила. Во
время всякой еды в девичьей немолчно гудел ее голос, как будто она вознаграждала себя
за то мертвое молчание, на которое была осуждена в боковушке. У матушки всегда раскипалось сердце, когда до слуха ее долетало
это гудение, так что, даже не различая явственно Аннушкиных речей, она уж угадывала их смысл.
С
этими словами она выбежала из девичьей и нажаловалась матушке. Произошел целый погром. Матушка требовала, чтоб Аннушку немедленно услали в Уголок, и даже грозилась отправить туда же самих тетенек-сестриц. Но благодаря вмешательству отца дело кончилось криком и угрозами. Он тоже не похвалил Аннушку, но ограничился тем, что поставил ее в столовой во
время обеда на колени. Сверх того, целый месяц ее «
за наказание» не пускали в девичью и носили пищу наверх.
— Срамник ты! — сказала она, когда они воротились в свой угол. И Павел понял, что с
этой минуты согласной их жизни наступил бесповоротный конец. Целые дни молча проводила Мавруша в каморке, и не только не садилась около мужа во
время его работы, но на все его вопросы отвечала нехотя, лишь бы отвязаться. Никакого просвета в будущем не предвиделось; даже представить себе Павел не мог, чем все
это кончится. Попытался было он попросить «барина» вступиться
за него, но отец, по обыкновению, уклонился.
Распоряжения самые суровые следовали одни
за другими, и одни же
за другими немедленно отменялись. В сущности, матушка была не злонравна, но бесконтрольная помещичья власть приучила ее сыпать угрозами и в то же
время притупила в ней способность предусматривать, какие последствия могут иметь
эти угрозы. Поэтому, встретившись с таким своеобразным сопротивлением, она совсем растерялась.
За это его порядком трепали; а так как, сверх того, он бил много посуды и вообще «озорничал», то от
времени до
времени призывали старика Сергеича и заставляли сечь сына розгами.
Как бы то ни было, но вино поддерживало в нем жизнь и в то же
время приносило
за собой забвение жизни. Я не утверждаю, что он сознательно добивался забытья, но оно приходило само собой, а
это только и было нужно.
И хотя матушка по
временам называла его
за это потаковщиком, но внутренно сознавала, что Федотова политика избавляет ее от целой массы мелких неудовольствий.
Как стоит
это дело в настоящее
время — сказать не могу, но уже из того одного, что землевладение, даже крупное, не сосредоточивается более в одном сословии, а испестрилось всевозможными сторонними примесями, — достаточно ясно, что старинный поместный элемент оказался не настолько сильным и приготовленным, чтоб удержать
за собой главенство даже в таком существенном для него вопросе, как аграрный.
Иван Фомич Синегубов — письмоводитель Струнникова.
Это старый подьячий, которого даже в то лихоимное
время нашли неудобным держать на коронной службе. Но Федор Васильич именно
за это и возлюбил его.
Благо еще, что ко взысканию не подают, а только документы из года в год переписывают. Но что, ежели вдруг взбеленятся да потребуют: плати! А по нынешним
временам только
этого и жди. Никто и не вспомнит, что ежели он и занимал деньги, так
за это двери его дома были для званого и незваного настежь открыты. И сам он жил, и другим давал жить… Все позабудется; и пиры, и банкеты, и оркестр, и певчие; одно не позабудется — жестокое слово: «Плати!»
Так и сделали. Из полученных
за пустошь денег Валентин Осипович отложил несколько сотен на поездку в Москву, а остальные вручил Калерии Степановне, которая с
этой минуты водворилась в Веригине, как дома. Обивали мебель, развешивали гардины, чистили старинное бабушкино серебро, прикупали посуду и в то же
время готовили для невесты скромное приданое.