Неточные совпадения
Тут случилось, что проживавший в
это время у нас Петр Александрович Миусов особенно ухватился
за эту идею Федора Павловича.
— Из простонародья женский пол и теперь тут, вон там, лежат у галерейки, ждут. А для высших дамских лиц пристроены здесь же на галерее, но вне ограды, две комнатки, вот
эти самые окна, и старец выходит к ним внутренним ходом, когда здоров, то есть все же
за ограду. Вот и теперь одна барыня, помещица харьковская, госпожа Хохлакова, дожидается со своею расслабленною дочерью. Вероятно, обещал к ним выйти, хотя в последние
времена столь расслабел, что и к народу едва появляется.
Если же не хочет того и сопротивляется, то отводится ей в государстве
за то как бы некоторый лишь угол, да и то под надзором, — и
это повсеместно в наше
время в современных европейских землях.
— Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я передумал.
Это вчера глупость в башку мне сглупу влезла. Ничего не дам, ничегошеньки, мне денежки мои нужны самому, — замахал рукою старик. — Я его и без того, как таракана, придавлю. Ничего не говори ему, а то еще будет надеяться. Да и тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то
эта, Катерина-то Ивановна, которую он так тщательно от меня все
время прятал,
за него идет али нет? Ты вчера ходил к ней, кажется?
Вместо ответа мальчик вдруг громко заплакал, в голос, и вдруг побежал от Алеши. Алеша пошел тихо вслед
за ним на Михайловскую улицу, и долго еще видел он, как бежал вдали мальчик, не умаляя шагу, не оглядываясь и, верно, все так же в голос плача. Он положил непременно, как только найдется
время, разыскать его и разъяснить
эту чрезвычайно поразившую его загадку. Теперь же ему было некогда.
Не то чтоб она давала деньги в рост, но известно было, например, что в компании с Федором Павловичем Карамазовым она некоторое
время действительно занималась скупкою векселей
за бесценок, по гривеннику
за рубль, а потом приобрела на иных из
этих векселей по рублю на гривенник.
Замечательно, что Грушенька была со своим стариком
за все
время их знакомства вполне и даже как бы сердечно откровенна, и
это, кажется, с единственным человеком в мире.
И очень было бы трудно объяснить почему: может быть, просто потому, что сам, угнетенный всем безобразием и ужасом своей борьбы с родным отцом
за эту женщину, он уже и предположить не мог для себя ничего страшнее и опаснее, по крайней мере в то
время.
Все
это требовало
времени, а потому и отправили часа
за два прежде себя в Мокрое станового Маврикия Маврикиевича Шмерцова, как раз накануне поутру прибывшего в город
за жалованьем.
Как раз в
это лето, в июле месяце, во
время вакаций, случилось так, что маменька с сынком отправились погостить на недельку в другой уезд,
за семьдесят верст, к одной дальней родственнице, муж которой служил на станции железной дороги (той самой, ближайшей от нашего города станции, с которой Иван Федорович Карамазов месяц спустя отправился в Москву).
— Удивляет меня во всем
этом роль Алексея Карамазова: брата его завтра или послезавтра судят
за такое преступление, а у него столько
времени на сентиментальничанье с мальчиками!
— Ни одной минуты не принимаю тебя
за реальную правду, — как-то яростно даже вскричал Иван. — Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак. Я только не знаю, чем тебя истребить, и вижу, что некоторое
время надобно прострадать. Ты моя галлюцинация. Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны… моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых. С
этой стороны ты мог бы быть даже мне любопытен, если бы только мне было
время с тобой возиться…
Но о честности Смердякова подтвердил почти с жаром и тут же передал, как Смердяков, во
время оно, найдя оброненные барские деньги, не утаил их, а принес барину, и тот ему
за это «золотой подарил» и впредь во всем доверять начал.
—
Это что еще такое? — вскричал тот, вглядываясь в упор в лицо пристава, и вдруг, схватив его
за плечи, яростно ударил об пол. Но стража уже подоспела, его схватили, и тут он завопил неистовым воплем. И все
время, пока его уносили, он вопил и выкрикивал что-то несвязное.
Да и не подозрение только — какие уж теперь подозрения, обман явен, очевиден: она тут, вот в
этой комнате, откуда свет, она у него там,
за ширмами, — и вот несчастный подкрадывается к окну, почтительно в него заглядывает, благонравно смиряется и благоразумно уходит, поскорее вон от беды, чтобы чего не произошло, опасного и безнравственного, — и нас в
этом хотят уверить, нас, знающих характер подсудимого, понимающих, в каком он был состоянии духа, в состоянии, нам известном по фактам, а главное, обладая знаками, которыми тотчас же мог отпереть дом и войти!“ Здесь по поводу „знаков“ Ипполит Кириллович оставил на
время свое обвинение и нашел необходимым распространиться о Смердякове, с тем чтоб уж совершенно исчерпать весь
этот вводный эпизод о подозрении Смердякова в убийстве и покончить с
этою мыслию раз навсегда.
Он мог очнуться и встать от глубокого сна (ибо он был только во сне: после припадков падучей болезни всегда нападает глубокий сон) именно в то мгновение, когда старик Григорий, схватив
за ногу на заборе убегающего подсудимого, завопил на всю окрестность: «Отцеубивец!» Крик-то
этот необычайный, в тиши и во мраке, и мог разбудить Смердякова, сон которого к тому
времени мог быть и не очень крепок: он, естественно, мог уже час тому как начать просыпаться.
— Вот что она, между прочим, сказала: чтоб я непременно успокоил твою совесть насчет побега. Если и не выздоровеет к тому
времени Иван, то она сама возьмется
за это.
Неточные совпадения
Некоторое
время Угрюм-Бурчеев безмолвствовал. С каким-то странным любопытством следил он, как волна плывет
за волною, сперва одна, потом другая, и еще, и еще… И все
это куда-то стремится и где-то, должно быть, исчезает…
Однако упорство старика заставило Аленку призадуматься. Воротившись после
этого разговора домой, она некоторое
время ни
за какое дело взяться не могла, словно места себе не находила; потом подвалилась к Митьке и горько-горько заплакала.
За все
это он получал деньги по справочным ценам, которые сам же сочинял, а так как для Мальки, Нельки и прочих
время было горячее и считать деньги некогда, то расчеты кончались тем, что он запускал руку в мешок и таскал оттуда пригоршнями.
Уже при первом свидании с градоначальником предводитель почувствовал, что в
этом сановнике таится что-то не совсем обыкновенное, а именно, что от него пахнет трюфелями. Долгое
время он боролся с своею догадкою, принимая ее
за мечту воспаленного съестными припасами воображения, но чем чаще повторялись свидания, тем мучительнее становились сомнения. Наконец он не выдержал и сообщил о своих подозрениях письмоводителю дворянской опеки Половинкину.
Тут же, кстати, он доведался, что глуповцы, по упущению, совсем отстали от употребления горчицы, а потому на первый раз ограничился тем, что объявил
это употребление обязательным; в наказание же
за ослушание прибавил еще прованское масло. И в то же
время положил в сердце своем: дотоле не класть оружия, доколе в городе останется хоть один недоумевающий.