Неточные совпадения
Сам отец, видя возрастание семейного благосостояния, примирился с неудачным браком,
и хотя жил с
женой несогласно, но в конце концов вполне подчинился ей.
Барин делает полуоборот, чтоб снова стать на молитву, как взор его встречает
жену старшего садовника, которая выходит из садовых ворот. Руки у нее заложены под фартук: значит, наверное, что-нибудь несет. Барин уж готов испустить крик, но садовница вовремя заметила его в окне
и высвобождает руки из-под фартука; оказывается, что они пусты.
Он стоит на балконе
и издали крестит приближающуюся процессию; наконец сходит на крыльцо
и встречает
жену там.
Жена его, происхождением из мещанок (решилась закрепоститься ради Павла), была тоже добрая, кроткая
и хворая женщина.
В довершение Савельцев был сластолюбив
и содержал у себя целый гарем, во главе которого стояла дебелая, кровь с молоком, лет под тридцать, экономка Улита, мужняя
жена, которую старик оттягал у собственного мужика.
Затем, поговоривши о том, кто кого лише
и кто кого прежде поедом съест, молодых обручили, а месяца через полтора
и повенчали. Савельцев увез
жену в полк,
и начали молодые жить да поживать.
Года четыре, до самой смерти отца, водил Николай Абрамыч
жену за полком;
и как ни злонравна была сама по себе Анфиса Порфирьевна, но тут она впервые узнала, до чего может доходить настоящая человеческая свирепость. Муж ее оказался не истязателем, а палачом в полном смысле этого слова. С утра пьяный
и разъяренный, он способен был убить, засечь, зарыть ее живою в могилу.
К тому же до Савельцева дошло, что
жена его еще в девушках имела любовную историю
и даже будто бы родила сына.
Быть может, впрочем, Савельцев сам струсил, потому что слухи об его обращении с
женою дошли до полкового начальства,
и ему угрожало отнятие роты, а пожалуй,
и исключение из службы.
С
женою он совсем примирился, так как понял, что она не менее злонравна, нежели он, но в то же время гораздо умнее его
и умеет хоронить концы.
Чувствуя себя связанным беспрерывным чиновничьим надзором, он лично вынужден был сдерживать себя, но ничего не имел против того, когда
жена, становясь на молитву, ставила рядом с собой горничную
и за каждым словом щипала ее, или когда она приказывала щекотать провинившуюся «девку» до пены у рта, или гонять на корде, как лошадь, подстегивая сзади арапником.
Целую ночь Савельцев совещался с
женою, обдумывая, как ему поступить. Перспектива солдатства, как зияющая бездна, наводила на него панический ужас. Он слишком живо помнил солдатскую жизнь
и свои собственные подвиги над солдатиками —
и дрожал как лист при этих воспоминаниях.
Но думать было некогда, да
и исхода другого не предстояло. На другой день, ранним утром, муж
и жена отправились в ближайший губернский город, где живо совершили купчую крепость, которая навсегда передала Щучью-Заводь в собственность Анфисы Порфирьевны. А по приезде домой, как только наступила ночь, переправили Николая Абрамыча на жительство в его бывшую усадьбу.
Тогда он был счастлив, называл
жену «благодетельницей»
и благодарил, касаясь рукой земли.
Лет через двадцать после женитьбы он умер, оплакиваемый гражданами, оставив
жене значительный капитал (под конец его считали в четырехстах тысячах ассигнациями)
и дочку пяти лет.
Но через год случилось несчастие. Леночка умерла родами, оставив на руках пятидесятилетней матери новорожденную дочь Сашеньку. А недолго спустя после смерти
жены скончался
и поручик Красавин.
Что же касается до мужниной родни, то ее хоть
и много было, но покойный майор никогда не жил с нею в ладах
и даже, умирая, предостерегал от нее
жену.
Два раза (об этом дальше) матушке удалось убедить его съездить к нам на лето в деревню; но, проживши в Малиновце не больше двух месяцев, он уже начинал скучать
и отпрашиваться в Москву, хотя в это время года одиночество его усугублялось тем, что все родные разъезжались по деревням,
и его посещал только отставной генерал Любягин, родственник по
жене (единственный генерал в нашей семье), да чиновник опекунского совета Клюквин, который занимался его немногосложными делами
и один из всех окружающих знал в точности, сколько хранится у него капитала в ломбарде.
— А не пойдешь, так сиди в девках. Ты знаешь ли, старик-то что значит? Молодой-то пожил с тобой —
и пропал по гостям, да по клубам, да по цыганам. А старик дома сидеть будет, не надышится на тебя!
И наряды
и уборы… всем на свете для молодой
жены пожертвовать готов!
— А мой совет таков: старый-то муж лучше. Любить будет. Он
и детей для молодой
жены проклянёт,
и именье на
жену перепишет.
— Вперед не загадываю-с. Но, вероятно, если женюсь
и выйду в отставку… Лошадей, сударыня, недолго завести, а вот
жену подыскать — это потруднее будет. Иная девица, посмотреть на нее,
и ловкая, а как поразберешь хорошенько,
и тут
и там — везде с изъянцем.
Пустит
и жену,
и всю семью по миру, а сам будет с ярмарки на ярмарку переезжать…
Слышала она, будто у него в Харькове
жена есть,
и он ей деньгами рот замазывает, чтобы молчала…
Сестрица послушалась
и была за это вполне вознаграждена. Муж ее одной рукой загребал столько, сколько другому
и двумя не загрести,
и вдобавок никогда не скрывал от
жены, сколько у него за день собралось денег. Напротив того, придет
и покажет: «Вот, душенька, мне сегодня Бог послал!» А она за это рожала ему детей
и была первой дамой в городе.
Года через два после этого Павла вызвали в Малиновец для домашних работ. Очевидно, он не предвидел этой случайности,
и она настолько его поразила, что хотя он
и не ослушался барского приказа, но явился один, без
жены. Жаль ему было молодую
жену с вольной воли навсегда заточить в крепостной ад; думалось: подержат господа месяц-другой,
и опять по оброку отпустят.
Но матушка рассудила иначе. Работы нашлось много: весь иконостас в малиновецкой церкви предстояло возобновить, так что
и срок определить было нельзя. Поэтому Павлу было приказано вытребовать
жену к себе. Тщетно молил он отпустить его, предлагая двойной оброк
и даже обязываясь поставить за себя другого живописца; тщетно уверял, что
жена у него хворая, к работе непривычная, — матушка слышать ничего не хотела.
В нижнем этаже господского дома отвели для Павла просторную
и светлую комнату, в которой помещалась его мастерская, а рядом с нею, в каморке, он жил с
женой.
— Вот я эту хворь из нее выбью! Ладно! подожду еще немножко, посмотрю, что от нее будет. Да
и ты хорош гусь! чем бы
жену уму-разуму учить, а он целуется да милуется… Пошел с моих глаз… тихоня!
Павел не раз пытался силою убеждения примирить
жену с новым положением (рассказывали, что он пробовал
и «учить» ее), но все усилия его в этом смысле оказались напрасными.
Было даже отдано приказание отлучить
жену от мужа
и силком водворить Маврушу в застольную; но когда внизу, из Павловой каморки, послышался шум, свидетельствовавший о приступе к выполнению барского приказания, матушка испугалась… «А ну, как она, в самом деле, голодом себя уморит!» — мелькнуло в ее голове.
И тут же сделала распоряжение, чтобы Маврушу не трогать, а Павла опять перевести на месячину, но одного, без
жены.
Поэтому за ним, в виде исключения, оставлена месячина,
и Аксинью, его
жену, тоже немолодую женщину, редко употребляют на господскую работу, оставляя управляться дома.
— Что ж ты не рожаешь! — то
и дело укорял он
жену, — срам сказать, сколько лет вместе живем, а хоть бы дочку ты принесла!
Струнников выпивает вместительную чашку чая с густыми сливками
и съедает, одну за другой, несколько булок. Утоливши первый голод, он протягивает
жене чашку за новым чаем
и взглядывает на нее.
— Видишь,
и Корнеич говорит, что можно. Я, брат, человек справедливый: коли делать дела, так чтоб было по чести. А второе — вот что. Продаю я тебе лес за пять тысяч, а
жене скажем, что за четыре. Три тысячи ты долгу скостишь, тысячу
жене отдашь, а тысячу — мне. До зарезу мне деньги нужны.
Струнников начинает беспокоиться. С Александрой Гавриловной это бывает: завернет совсем неожиданно в сторону,
и не вытащишь ее оттуда. Поэтому он не доказывает, что долг те же деньги, а пытается как-нибудь замять встретившееся препятствие, чтоб
жена забыла об нем.
— Надо об этом подумать, — говаривал он по временам
жене, — битки да битки — разве это еда! Да
и Арсюшка, того гляди, стречка даст.
И точно, дня через четыре получается из Ниццы резолюция: ехать мне туда в качестве гарсона, а
жене — кастеляншей.
— Надеваю… Вот на будущей неделе хозяин гулять отпустит, поедем с
женой на ту сторону, я
и надену. Только обидно, что на шее здесь ордена носить не в обычае: в петличку… ленточки одни!
Там двери уже отперты настежь,
и на балконе сидит
жена Пустотелова, Филанида Протасьевна, в одной рубашке, с накинутым на плечи старым драдедамовым платком
и в стоптанных башмаках на босу ногу.
Арсений Потапыч заглядывает на балкон
и здоровается с
женой.
У мужа в наших местах восемьдесят душ крестьян, которых он без отдыха томит на барщине; у
жены — где-то далеко запропастилась деревушка душ около двадцати, которые обложены сильным оброком
и нищенствуют.
Супруги едут в город
и делают первые закупки. Муж берет на себя, что нужно для приема гостей;
жена занимается исключительно нарядами. Объезжают городских знакомых, в особенности полковых,
и всем напоминают о наступлении зимы. Арсений Потапыч справляется о ценах у настоящих торговцев
и убеждается, что хоть он
и продешевил на первой продаже, но немного. Наконец вороха всякой всячины укладываются в возок,
и супруги, веселые
и довольные, возвращаются восвояси. Слава Богу! теперь хоть кого не стыдно принять.
— Вот, Филанидушка,
и опять лето-припасуха настало! — говорит он
жене, стараясь сообщить своему голосу бодрость.
Муж пил,
жена рядилась
и принимала гостей.
— Право! вы бы службой занимались, а молодая
жена хозяйничала бы. Неужто вам денщик
и чай наливает?
— Людмила Андреевна! — сказал он, торжественно протягивая ей руку, — я предлагаю вам свою руку, возьмите ее? Это рука честного человека, который бодро поведет вас по пути жизни в те высокие сферы, в которых безраздельно царят истина, добро
и красота. Будемте муж
и жена перед Богом
и людьми!
— Перво-наперво, для невесты приданое нужно; хоть простенькое, а все-таки… А потом
и у себя в доме надо кой-что освежить… для молодой
жены гнездышко устроить. Деньги-то есть ли у тебя?
Увы! он даже об обеде для Милочки не подумал. Но так как, приезжая в Москву один, он обыкновенно обедал в «Британии», то
и жену повез туда же. Извозчики по дороге попадались жалкие, о каких теперь
и понятия не имеют. Шершавая крестьянская лошаденка, порванная сбруя
и лубочные сани без полости — вот
и все. Милочка наотрез отказалась ехать.
С некоторыми он познакомил
и жену; двое-трое даже подсели к их столу.