Неточные совпадения
Главным образом я предпринял мой труд
для того, чтоб восстановить характеристические черты так называемого доброго старого времени, память о котором, благодаря резкой черте, проведенной упразднением крепостного права,
все больше и больше сглаживается.
То же самое происходило и с лакомством. Зимой нам давали полакомиться очень редко, но летом ягод и фруктов было такое изобилие, что и детей ежедневно оделяли ими. Обыкновенно,
для вида,
всех вообще оделяли поровну, но любимчикам клали особо в потаенное место двойную порцию фруктов и ягод, и, конечно, посвежее, чем постылым. Происходило шушуканье между матушкой и любимчиками, и постылые легко догадывались, что их настигла обида…
—
Все для них вот,
для любимчиков этих,
для Гришки да
для Надьки! — отзывался другой постылый.
— Ты бы, Гришка, сказал матери: вы, маменька, не
все для нас копите, у вас и другие дети есть…
Правда, что природа, лелеявшая детство Багрова, была богаче и светом, и теплом, и разнообразием содержания, нежели бедная природа нашего серого захолустья, но ведь
для того, чтобы и богатая природа осияла душу ребенка своим светом, необходимо, чтоб с самых ранних лет создалось то стихийное общение, которое, захватив человека в колыбели, наполняет
все его существо и проходит потом через
всю его жизнь.
Раздается треск пощечин. Затем малина ссыпается в одно лукошко и сдается на погреб, а часть отделяется
для детей, которые уже отучились и бегают по длинной террасе, выстроенной вдоль
всей лицевой стороны дома.
Я помню, что, когда уехали последние старшие дети, отъезд этот произвел на меня гнетущее впечатление. Дом вдруг словно помертвел. Прежде хоть плач слышался, а иногда и детская возня; мелькали детские лица, происходили судбища, расправы — и вдруг
все разом опустело, замолчало и, что еще хуже, наполнилось какими-то таинственными шепотами. Даже
для обеда не раздвигали стола, потому что собиралось
всего пять человек: отец, мать, две тетки и я.
Таким образом прошел целый год, в продолжение которого я
всех поражал своими успехами. Но не были ли эти успехи только кажущимися — это еще вопрос. Настоящего руководителя у меня не было, системы в усвоении знаний — тоже. В этом последнем отношении, как я сейчас упомянул, вместо всякой системы, у меня была программа
для поступления в пансион. Матушка дала мне ее, сказав...
Не
все лучи света погибнут в перипетиях борьбы, но часть их прорежет мрак и даст исходную точку
для грядущего обновления.
Матушка сама известила сестриц об этом решении. «Нам это необходимо
для устройства имений наших, — писала она, — а вы и не увидите, как зиму без милых сердцу проведете. Ухитите ваш домичек соломкой да жердочками сверху обрешетите — и будет у вас тепленько и уютненько. А соскучитесь одни — в Заболотье чайку попить милости просим.
Всего пять верст — мигом лошадушки домчат…»
Требовалось сравнить,
все ли тут так же прочно, солидно и просторно, как у нас, в Малиновце; как устроены стойла
для лошадей, много ли стоит жеребцов, которых в стадо не гоняют, а держат постоянно на сухом корму; обширен ли скотный двор, похожа ли савельцевская кухарка в застольной на нашу кухарку Василису и т. д.
— Признаться сказать, я и забыла про Наташку, — сказала она. — Не следовало бы девчонку баловать, ну да уж,
для дорогих гостей, так и быть — пускай за племянничка Бога молит. Ах, трудно мне с ними, сестрица, справляться! Народ
все сорванец — долго ли до греха!
Земельная чересполосица была чрезвычайная, но
для матушки было
всего важнее то, что она постоянно чувствовала себя стесненною в своих распоряжениях.
Вот
все, что я имел сказать о Заболотье. Если написанная картина вышла суха и недостаточно образна — прошу извинить. Мне кажется, впрочем, что все-таки она не будет лишнею
для возможно полной характеристики «пошехонской старины».
— Что ж так-то сидеть! Я
всю дорогу шел, работал. День или два идешь, а потом остановишься, спросишь, нет ли работы где. Где попашешь, где покосишь, пожнешь. С недельку на одном месте поработаешь, меня в это время кормят и на дорогу хлебца дадут, а иной раз и гривенничек. И опять в два-три дня я свободно верст пятьдесят уйду. Да я, тетенька, и другую работу делать могу: и лапоть сплету, и игрушку
для детей из дерева вырежу, и на охоту схожу, дичинки добуду.
— Что Анна Павловна! Анна Павловна теперь сны веселые видит… Красавица! хотите, я
для вас колесом через
всю залу пройдусь?
— Потешь, милый, мамыньку, учись! Вот она как о вас старается! И наукам учит, и именья
для вас припасает. Сама недопьет, недоест —
все для вас да
для вас! Чай, немало денег на деток в год-то, сударыня, истрясешь?
— Да, болезни ни
для кого не сладки и тоже бывают разные. У меня купец знакомый был, так у него никакой особливой болезни не было, а только
все тосковал. Щемит сердце, да и
вся недолга. И доктора лечили, и попы отчитывали, и к угодникам возили — ничего не помогло.
Однообразно и бесконечно тянется этот разговор,
все кружась около одной и той же темы. Перерыв ему полагает лишь какое-нибудь внешнее событие: либо ключница покажется в дверях и вызовет матушку
для распоряжений, либо Настасье почудится, что дедушка зевнул, и она потихоньку выплывет из комнаты, чтоб прислушаться у дверей стариковой спальни.
В Москве у матушки был свой крепостной фактотум, крестьянин Силантий Стрелков, который заведовал
всеми ее делами: наблюдал за крестьянами и дворовыми, ходившими по оброку, взыскивал с них дани, ходил по присутственным местам за справками, вносил деньги в опекунский совет, покупал
для деревни провизию и проч.
Понятно, что в таком столпотворении разобраться было нелегко, и недели две после приезда
все ходили как потерянные. Искали и не находили; находили и опять теряли.
Для взрослых помещичьих дочерей — и в том числе
для сестры Надежды — это было чистое мученье. Они рвались выезжать, мечтали порхать на балах, в театрах, а их держали взаперти, в вонючих каморках, и кормили мороженою домашней провизией.
Когда
все визиты были сделаны, несколько дней сидели по утрам дома и ждали отдачи. Случалось, что визитов не отдавали, и это служило темой
для продолжительных и горьких комментариев. Но случалось и так, что кто-нибудь приезжал первый — тогда на
всех лицах появлялось удовольствие.
— Ну, что за старик! Кабы он… да я бы, кажется, обеими руками перекрестилась! А какая это Соловкина — халда: так вчера и вьется около него,так и юлит. Из кожи
для своей горбуши Верки лезет!
Всех захапать готова.
Билеты
для входа в Собрание давались двоякие:
для членов и
для гостей. Хотя последние стоили
всего пять рублей ассигнациями, но матушка и тут ухитрялась, в большинстве случаев, проходить даром. Так как дядя был исстари членом Собрания и его пропускали в зал беспрепятственно, то он передавал свой билет матушке, а сам входил без билета. Но был однажды случай, что матушку чуть-чуть не изловили с этой проделкой, и если бы не вмешательство дяди, то вышел бы изрядный скандал.
— А не пойдешь, так сиди в девках. Ты знаешь ли, старик-то что значит? Молодой-то пожил с тобой — и пропал по гостям, да по клубам, да по цыганам. А старик дома сидеть будет, не надышится на тебя! И наряды и уборы…
всем на свете
для молодой жены пожертвовать готов!
Наконец
все прибрано и уложено. В среду утром служат напутственный молебен. В передней спозаранку толчется Стрелков, которому матушка отдает последние приказания. Наскоро обедают и спешат выехать, оставив часть дворни и подвод
для очистки квартиры и отправки остальных вещей.
Повторяю: подобные сцены возобновляются изо дня в день. В этой заглохшей среде, где и смолоду люди не особенно ясно сознают, что нравственно и что безнравственно, в зрелых летах совсем утрачивается всякая чуткость на этот счет. «Житейское дело» — вот ответ, которым определяются и оправдываются
все действия,
все речи,
все помышления. Язык во рту свой, не купленный, а мозги настолько прокоптились, что сделались уже неспособными
для восприятия иных впечатлений, кроме неопрятных…
— Помилуйте-с! за счастье себе почитаю… По моему мнению, конфекты только
для барышень и приготовляются. Конфекты, духи, помада… вот барышня и
вся тут!
— Да как вам сказать… почти
все вечера разобраны. Мне-то бы, признаться, уж не к лицу, да вот
для нее…
Хотя я уже говорил об этом предмете в начале настоящей хроники, но думаю, что не лишнее будет вкратце повторить сказанное, хотя бы в виде предисловия к предстоящей портретной галерее «рабов». [Материал
для этой галереи я беру исключительно в дворовой среде. При этом, конечно, не обещаю, что исчерпаю
все разнообразие типов, которыми обиловала малиновецкая дворня, а познакомлю лишь с теми личностями, которые почему-либо прочнее других удержались в моей памяти.]
Кормили
всех вообще дворовых очень скудно, и притом давали пищу, которую не всегда можно было назвать годною
для употребления.
Но
всему есть конец. Наступает конец и
для Аннушкиных вольностей. Чу! со стороны села слышится колокольчик, сначала слабо, потом явственнее и явственнее. Это едет матушка. С ее приездом
все приходит в старый порядок. Девичья наполняется исключительно жужжанием веретен; Аннушка, словно заживо замуравленная, усаживается в боковушке за печку и дремлет.
Тут же, за обедом, брат Степан окрестил гостя Ванькой-Каином, и кличка эта так
всем по вкусу пришлась, что с той же минуты вошла в общий обиход. Тем не менее
для Степана выдумка его не обошлась даром. Вечером, встретивши своего крестника, он с обычною непринужденностью спросил его...
Ремесло цирульника считалось самым пустым из
всех, которым помещичье досужество обучало дворовых
для домашнего обихода. Цирульники, ходившие по оброку, очень редко оказывались исправными плательщиками. Это были люди, с юных лет испорченные легким трудом и балагурством с посетителями цирулен; поэтому большинство их почти постоянно слонялось по Москве без мест.
Не будучи в состоянии угомонить этот тайный голос, она бесцельно бродила по опустелым комнатам, вглядывалась в церковь, под сенью которой раскинулось сельское кладбище, и припоминала. Старик муж в могиле, дети разбрелись во
все стороны, старые слуги вымерли, к новым она примениться не может… не пора ли и ей очистить место
для других?
Попытка примирения упала сама собой; не о чем было дальше речь вести. Вывод представлялся во
всей жестокой своей наготе: ни той, ни другой стороне не предстояло иного выхода, кроме того, который отравлял оба существования. Над обоими тяготела загадка, которая
для Матренки называлась «виною», а
для Егорушки являлась одною из тех неистовых случайностей, которыми до краев переполнено было крепостное право.
— Чего «смею ли»! Всякого, кто ни придет —
всех милости просим! а
для благоприятеля и подавно кусок найдется!
Когда он приехал в губернский город,
все предводители были уже налицо. Губернатор (из военных) принял их сдержанно, но учтиво; изложил непременныенамерения правительства и изъявил надежду и даже уверенность, что господа предводители поспешат пойти навстречу этим намерениям. Случай
для этого представлялся отличный: через месяц должно состояться губернское собрание, на котором и предоставлено будет господам дворянам высказать одушевляющие их чувства.
— Увольте, господа! — взывал он, — устал, мочи моей нет! Шутка сказать, осьмое трехлетие в предводителях служу! Не гожусь я
для нынешних кляузных дел.
Все жил благородно, и вдруг теперь клуязничать начну!
Благо еще, что ко взысканию не подают, а только документы из года в год переписывают. Но что, ежели вдруг взбеленятся да потребуют: плати! А по нынешним временам только этого и жди. Никто и не вспомнит, что ежели он и занимал деньги, так за это двери его дома были
для званого и незваного настежь открыты. И сам он жил, и другим давал жить…
Все позабудется; и пиры, и банкеты, и оркестр, и певчие; одно не позабудется — жестокое слово: «Плати!»
Он не сторонник веселой работы; любит, чтоб дело шло ходко и бойко, а
для этого не нужно разговоров, а требуется, напротив, чтоб
все внимание рабочей силы обращено было на одну точку.
Распоряжение это сделано под предлогом устранения пожарных случаев, но, в сущности,
для того, чтоб ни одной минуты барской работы, даже
для приготовления пищи, не пропадало, так как и мужики и бабы
всю неделю ежедневно, за исключением праздников, ходят на барщину.
Почти нет той минуты в сутках, чтобы в последовских полях не кипела работа; три часа в течение дня и немногим более в течение ночи — вот
все, что остается крестьянину
для отдыха.
Всю зиму он тогда колотился; скот чуть не переморил, держа на одной соломе, а
для собственного продовольствия призанял у соседей ржи да и заперся в усадьбе.
Отдыха теперь полагается
всего каких-нибудь полчаса
для обеда; поэтому за шумом и стуком цепов не видишь, как и время летит.
Всем нужно белье подновить, а дочерям на первое время хоть ситцевые платья
для всякого дня сшить.
Супруги едут в город и делают первые закупки. Муж берет на себя, что нужно
для приема гостей; жена занимается исключительно нарядами. Объезжают городских знакомых, в особенности полковых, и
всем напоминают о наступлении зимы. Арсений Потапыч справляется о ценах у настоящих торговцев и убеждается, что хоть он и продешевил на первой продаже, но немного. Наконец вороха всякой всячины укладываются в возок, и супруги, веселые и довольные, возвращаются восвояси. Слава Богу! теперь хоть кого не стыдно принять.
Но
все это только цветочки. Приближается 13-е декабря, день ангела Арсения Потапыча. К этому дню приготовляются очень деятельно, так как исстари заведено, что у Пустотеловых к именинам хозяина съезжается целая масса гостей. Филанида Протасьевна наскоро объезжает соседей и
всем напоминает о предстоящем празднестве. Арсений Потапыч тем временем продает еще партию хлеба и едет в город
для новых закупок.
Но, кроме того, ежели верить в новоявленные фантазии, то придется веру в Святое писание оставить. А в Писании именно сказано: рабы! господам повинуйтесь! И у Авраама, и у прочих патриархов были рабы, а они сумели же угодить Богу. Неужто, в самом деле, ради пустой похвальбы дозволительно и веру нарушить, и заветы отцов на поруганье отдать?
Для чего?
для того, чтоб стремглав кинуться в зияющую пучину, в которой
все темно,
все неизвестно?
Валентин Осипыч протянул руку, конечно,
для пожатия, но староста кинулся со
всех ног и поцеловал ее.