Неточные совпадения
В груди у меня словно оборвалось что-то.
Не смея, с одной стороны, предполагать, чтобы господин вице-губернатор отважился, без достаточного основания, обзывать дураком того, кого он еще накануне честил вашим превосходительством, а с
другой стороны, зная, что он любил иногда пошутить (терпеть
не могу этих шуток, в которых нельзя
понять, шутка ли это или испытание!), я принял его слова со свойственною мне осмотрительностью.
С одной стороны, он
понимал, что
не выполнил ни одной йоты из программы, начертанной правителем канцелярии; с
другой стороны, ему казалось, что программа эта должна выполниться сама собой, без всякого его содействия.
Но, во-первых, он
понимал, что бороться (успешно или неуспешно) могут только очень сильные люди и что ему, безвестному помпадуру бог весть которой степени, предоставлена в этом случае лишь мелкая полемика, которая ни к чему
другому не может привести, кроме изнурения.
Скажу по секрету, мы уже давно очень хорошо
поняли, что речь пойдет
не о ком
другом, а именно об нас, и лишь по малодушию скрывали это
не только от
других, но и от самих себя.
Он
понял, что ему ничего
не нужно
понимать, что
не нужно ни фактов, ни корней, ни нитей, что можно с пустыми руками, с одной доброй волей, начать дело нравственного возрождения Навозного, сопровождаемое борьбою а grand spectacle, [Весьма эффектной (фр.).] с истреблениями, разорениями, расточениями и
другими принадлежностями возрождающей власти.
Сажусь, однако, беру первую попавшуюся под руку газету и приступаю к чтению передовой статьи. Начала нет; вместо него: «Мы
не раз говорили». Конца нет; вместо него: «Об этом поговорим в
другой раз». Средина есть. Она написана пространно, просмакована, даже
не лишена гражданской меланхолии, но, хоть убей, я ничего
не понимаю. Сколько лет уж я читаю это «поговорим в
другой раз»! Да ну же, поговори! — так и хочется крикнуть…
— Постараюсь высказаться яснее. У помпадура нет никакого специального дела («лучше сказать, никакого дела», поправился он); он ничего
не производит, ничем непосредственно
не управляет и ничего
не решает. Но у него есть внутренняя политика и досуг. Первая дает ему право вмешиваться в дела
других; второй — позволяет разнообразить это право до бесконечности. Надеюсь, что теперь вы меня
понимаете?
— Извините, excellence, но я так мало посвящен в пружины степной политики (la politique des steppes), что многого
не могу уразуметь. Так, например, для чего вы вмешиваетесь в дела
других? Ведь эти «
другие» суть служители того же бюрократического принципа, которого представителем являетесь и вы? Ибо, насколько я
понимаю конституцию степей…
Я готов был прибавить: «Быть может, вы делитесь? Тогда — я
понимаю! О, comme je comprends cela, monseigneur!» [О, как я
понимаю это, ваша светлость! (фр.)] Но,
не будучи еще на совершенно короткой ноге с моим высокопоставленным
другом, воздержался от этого замечания. Однако ж он, по-видимому,
понял мою тайную мысль, потому что покраснел, как вареный рак, и взволнованным голосом воскликнул...
— Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или
не понимаем друг друга, позабыли, в чем состоит предмет. Я полагаю с своей стороны, положа руку на сердце: по восьми гривен за душу, это самая красная цена!
Я сочувствовал его горю, и мне больно было, что отец и Карл Иваныч, которых я почти одинаково любил,
не поняли друг друга; я опять отправился в угол, сел на пятки и рассуждал о том, как бы восстановить между ними согласие.
Неточные совпадения
— Признаюсь, я тоже, — произнес Чичиков, —
не могу
понять, если позволите так заметить,
не могу
понять, как при такой наружности, как ваша, скучать. Конечно, могут быть причины
другие: недостача денег, притесненья от каких-нибудь злоумышленников, как есть иногда такие, которые готовы покуситься даже на самую жизнь.
— Да чтобы с одного боку она,
понимаешь — зарумянилась бы, а с
другого пусти ее полегче. Да исподку-то, исподку-то,
понимаешь, пропеки ее так, чтобы рассыпáлась, чтобы всю ее проняло, знаешь, соком, чтобы и
не услышал ее во рту — как снег бы растаяла.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе
не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже
понять, как устроен этот смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее
другому смертному, хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а
другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь,
не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что это
не стоит внимания и
не достойно, чтобы о нем говорить.
— Это я
не могу
понять, — сказал Чичиков. — Десять миллионов — и живет как простой мужик! Ведь это с десятью мильонами черт знает что можно сделать. Ведь это можно так завести, что и общества
другого у тебя
не будет, как генералы да князья.
И, может быть, я завтра умру!.. и
не останется на земле ни одного существа, которое бы
поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже,
другие лучше, чем я в самом деле… Одни скажут: он был добрый малый,
другие — мерзавец. И то и
другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!