Неточные совпадения
Быть может,
другие последуют по указанному мною пути и внесут в это дело более ясности и более таланта.
Один начальник как приехал, так первым делом приступил к сломке пола в губернаторском кабинете — и что же? сломать-то сломал, а нового на его место построить не успел! «Много, — говорил он потом, когда прощался с нами, — много намеревался я для пользы сделать, да, видно, Богу,
друзья мои, не угодно!» И действительно, приехал на место его новый генерал и тотчас же рассудил, что пол надо
было ломать не в кабинете, а в гостиной, и соответственно с этим сделал надлежащее распоряжение.
Кругом раздается одобрительный шепот; советник Звенигородцев бледнеет, потому что «Timeo Danaos»
было включено и в его речь; он обдумывает, как бы вместо этой цитаты поместить туда
другую: «sit venia verbo...
Перед вашим превосходительством
были две стороны, но вы не склонились ни на ту, ни на
другую.
Перед вашим превосходительством
были две дороги, но вы не пошли ни по той, ни по
другой.
Среди этого всеобщего гвалта, среди этого ливня мероприятий, с одной стороны, и восторгов — с
другой, никто не замечает, что тут же, у нас под боком, увядает существо, которое тоже (и как недавно!) испускало из себя всевозможные мероприятия и тоже
было предметом всякого рода сердценесений, упований, переходящих в уверенность, и уверенностей, покоящихся на упованиях.
О новом начальнике старик или вовсе умалчивает, или выражается иносказательно, то
есть начинает, по поводу его, разговор о древнем языческом боге Меркурии, прославившемся не столько делами доблести, сколько двусмысленным своим поведением, и затем старается замять щекотливый разговор и обращает внимание собеседников на молочные скопы и
другие предметы сельского хозяйства.
Утро; старик сидит за чайным столом и кушает чай с сдобными булками; Анна Ивановна усердно намазывает маслом тартинки, которые незабвенный проглатывает тем с большею готовностью, что, со времени выхода в отставку, он совершенно утратил инстинкт плотоядности. Но мысль его блуждает инде; глаза, обращенные к окошкам, прилежно испытуют пространство, не покажется ли вдали пара саврасок, влекущая старинного
друга и собеседника. Наконец старец оживляется, наскоро
выпивает остатки молока и бежит к дверям.
Ну, и почтен
был за это в свое время… А нынче,
друзья мои, этого не любят! Нынче нашего брата, фрондера, за ушко да на солнышко… за истину-то! Вот, когда я умру… тогда отдайте все Каткову! Никому, кроме Каткова! хочу лечь рядом с стариком Вигелем.
Тогда,
поевши ухи и настрого наказав обывателям, дабы они всячески озаботились, чтобы яйца червя остались без оплодотворения, мы расстались: я — в одну сторону, а ярославский соседушка мой — в
другую.
— Пуще всего,
друзья, — обращался он к нам, — опасайтесь анархии, то
есть безначалия.
Как, с одной стороны, чинобоязненность и начальстволюбие
есть то естественное основание, из которого со временем прозябнет для вкушающего сладкий плод, так, с
другой стороны, безначалие, как и самое сие слово о том свидетельствует,
есть не что иное, как зловонный тук, из которого имеют произрасти одни зловредные волчцы.
— Et се cri! — прибавила
другая дама, — се cri! [А этот крик! этот крик! (фр.)] Это
было какое-то вдохновение! это
было просто что-то такое…
Бламанже
был малый кроткий и нес звание «помпадуршина мужа» без нахальства и без особенной развязности, а так только, как будто
был им чрезвычайно обрадован. Он успел снискать себе всеобщее уважение в городе тем, что не задирал носа и не гордился.
Другой на его месте непременно стал бы и обрывать, и козырять, и финты-фанты выкидывать; он же не только ничего не выкидывал, но постоянно вел себя так, как бы его поздравляли с праздником.
Целый город понял великость понесенной ею потери, и когда некоторый остроумец, увидев на
другой день Надежду Петровну, одетую с ног до головы в черное, стоящею в церкви на коленах и сдержанно, но пламенно молящеюся, вздумал
было сделать рукою какой-то вольный жест, то все общество протестовало против этого поступка тем, что тотчас же после обедни отправилось к ней с визитом.
Все это так и металось в глаза, так и вставало перед ней, как живое! И, что всего важнее: по мере того как она утешала своего
друга, уважение к ней все более и более возрастало! Никто даже не завидовал! все знали, что это так
есть, так и
быть должно… А теперь? что она такое теперь? Старая помпадурша! разве это положение? разве это пост?
Надежда Петровна томилась и изнывала. Она видела, что общество благосклонно к ней по-прежнему, что и полиция нимало не утратила своей предупредительности, но это ее не радовало и даже как будто огорчало. Всякий новый зов на обед или вечер напоминал ей о прошедшем, о том недавнем прошедшем, когда приглашения приходили естественно, а не из сожаления или какой-то искусственно вызванной благосклонности. Правда, у нее
был друг — Ольга Семеновна Проходимцева…
Красота его
была совсем
другого рода, нежели красота старого помпадура.
Дело состояло в том, что помпадур отчасти боролся с своею робостью, отчасти кокетничал. Он не меньше всякого
другого ощущал на себе влияние весны, но, как все люди робкие и в то же время своевольные, хотел, чтобы Надежда Петровна сама повинилась перед ним. В ожидании этой минуты, он до такой степени усилил нежность к жене, что даже стал вместе с нею
есть печатные пряники. Таким образом дни проходили за днями; Надежда Петровна тщетно ломала себе голову; публика ожидала в недоумении.
Одним словом, это
была старуха бестолковая, к которой собственно и не стоило бы ездить, если б у нее не
было друга в лице князя Оболдуй-Тараканова.
— Что ж, мой
друг, это доброе дело! Вот если б жива
была покойница Машенька Гамильтон…
— Так что ж, мой
друг! Я могу об этом государю написать! Козелковы всегда
были в силе; это, мой
друг, старинный дворянский дом! Однажды, блаженныя памяти императрица Анна Леопольдовна…
— А ну, представь-ка нам, как ты чиновников принимать
будешь? — приставал
другой.
Он постоянно
был в контре со всеми губернаторами; некоторых из них он называл «фофанами»,
других «прощелыгами», всех вообще — «государевыми писарями».
Из дам некоторые перешепнулись,
другие перемигнулись, как будто говорили
друг другу: а вот, погоди, заставит он нас всех
петь водевильные куплеты и изображать «резвящихся русалок»!
За столом разместились попарно, то
есть мужчины вперемежку с дамами. Излишек мужчин (преимущественно старцы, уже совсем непотребные) сгруппировался на
другом конце стола, поближе к хозяину.
— Вашество! рекомендую вам пирожки! у меня для них особенный повар
есть! в Новотроицком учился! — приглашал с
другого конца хозяин дома.
— Знаю. Вы должны
будете говорить старикам: это всё молодые своей болтовней наделали! С
другой стороны, молодым людям должно внушать, что все произошло благодаря безобразию стариков. Одним словом, вы обязаны употребить все усилия, чтоб поселить спасительное междоусобие!
Употреблялся он преимущественно для производства скандалов и в особенности
был прелестен, когда, заложив одну руку за жилет, а
другою слегка подбоченившись, молча становился перед каким-нибудь крикливым господином и взорами своих оловянных глаз как бы приглашал его продолжать разговор.
И его тоже трепетали мужики, и свои, и чужие, но он и не подумал бежать из деревни, когда крепостное право
было уничтожено, а, напротив, очень спокойно и в кратких словах объявил, что «
другие как хотят, а у меня
будет по-прежнему».
— Да уж это так!
была бы здесь Олимпиада Фавстовна, она бы не позволила тебе рыло-то мочить! — отвечал
другой, не менее решительный голос.
Я знаю, что и знаменитейший из публицистов нашего времени не отвергает важности пропинационного права, но, вместе с тем, он указывает и на нечто
другое, на что преимущественно должны
быть устремлены наши взоры.
«А старики?» — пронеслось над душою каждого. Начались толки; предложения следовали одни за
другими. Одни говорили, что ежели привлечь на свою сторону Гремикина, то дело
будет выиграно наверное;
другие говорили, что надобно ближе сойтись с «маркизами» и ополчиться противу деспотизма «крепкоголовых»; один голос даже предложил подать руку примирения «плаксам», но против этой мысли вооружились решительно все.
Платон Иваныч, которому пуще всего хотелось посидеть на своем месте еще трехлетие, очень основательно рассудил, что чем больше господа дворяне проводят время, тем лучше для него, потому что на этой почве он всегда
будет им приятен, тогда как на почве более серьезной, пожалуй, найдутся и
другие выскочки, которые могут пустить в глаза пыль.
Не то чтобы они не сходились между собой в воззрениях — воззрений ни у того, ни у
другого никаких ни на что не
было — но Дмитрию Павлычу почему-то постоянно казалось, что Платон Иваныч словно грубит ему.
Козелкову, собственно, хотелось чего? — ему хотелось, чтоб Платон Иваныч
был ему
другом, чтобы Платон Иваныч его уважал и объяснялся перед ним в любви, чтобы Платон Иваныч приезжал к нему советоваться: «Вот, вашество, в какое я затруднение поставлен», — а вместо того Платон Иваныч смотрел сурово и постоянно, ни к селу ни к городу упоминал о каких-то «фофанах».
И как ни упирался скаредный сын Эстляндии против искушений жены, как ни доказывал, что винокуренная операция требует неотлучного пребывания его в деревне, лукавая дочь
Евы успела-таки продолбить его твердый череп и с помощью обмороков, спазмов и
других всесильных женских обольщений заставила мужа положить оружие.
Разумеется, если б у нас
были другие средства, если б мы, по крайней мере, впрямь желали что-нибудь сказать, — тогда дело
другое; а то ведь и сказать-то мы ничего не хотим, а только так, зря выбрасываем слова из гортани, потому что на языке болона выросла.
Последствием этого
было, что на
другой день местные гранды сказались больными (так что все присутственные места в Семиозерске
были в этот день закрыты), а исправник, как только прослышал о предстоящей исповеди, ту ж минуту отправился в уезд. Явился только городской голова с гласными да бургомистр с ратманами, но Митенька и тут нашелся.
Но с
другой стороны, ежели я
буду желать и стремиться один, если я
буду усиливаться, а почтенные представители отечественной гражданственности и общественности не
будут оказывать мне содействия («мы, вашество, все силы-меры», — озлобленно сопит голова), то спрашиваю я вас, что из этого может произойти?
— Итак, господа, вперед! Бодрость и смелость! Вы знаете мою мысль, я знаю вашу готовность! Если мы соединим то и
другое, а главное, если дадим нашим усилиям надлежащее направление, то,
будьте уверены, ни зависть, ни неблагонамеренность не осмелятся уязвить нас своим жалом, я же, с своей стороны, во всякое время готов
буду ходатайствовать о достойнейших пред высшим начальством. Прощайте, господа! не смею удерживать вас посреди ваших полезных занятий. До свидания!
Имея таким образом определенную внутреннюю политику, я, с одной стороны, должен
быть весьма озабочен ею, с
другой же стороны, эта самая озабоченность должна на каждом шагу возбуждать во мне самые разнообразные мысли.
Покуда мы
будем тянуть в разные стороны, я в одну, а вы в
другую, — до тех пор, говорю я, управление у нас идти не может!
— Возьмем хоть бы лозу, — сказал он, —
есть случаи, в которых действие ее признается полезным, и
есть другие, в которых действие сие совсем не допущается-с.
Что заключается в этих томах, глядящих корешками наружу? Каким слогом написано то, что там заключается? Употребляются ли слова вроде «закатить», «влепить», которые он считал совершенно достаточными для отправления своего несложного правосудия? или,
быть может, там стоят совершенно
другие слова? И точно ли там заключается это странное слово «нельзя», которое, с самой минуты своего вступления в помпадуры, он считал упраздненным и о котором так не в пору напомнил ему правитель канцелярии?
Загадка не давалась, как клад. На все лады перевертывал он ее, и все оказывалось, что он кружится, как белка в колесе. С одной стороны, складывалось так: ежели эти изъятия, о которых говорит правитель канцелярии, — изъятия солидные, то, стало
быть, мне мат. С
другой стороны, выходило и так: ежели я никаких изъятий никогда не знал и не знаю и за всем тем чувствую себя совершенно хорошо, то, стало
быть, мат изъятиям.
Он тоже ограничен словами «до поры до времени» и, стало
быть, в свою очередь, должен состоять в непрерывном опасении
другого ревизора.
Роль борющегося с законами человека имела свою привлекательность, и очень может
быть, что в
другое время он охотно остановился бы на ней.
Помпадур пробует продолжать спор, но оказывается, что почва, на которой стоит стряпчий, — та самая, на которой держится и правитель канцелярии; что, следовательно, тут можно найти только обход и отнюдь не решение вопроса по существу. «Либо закон, либо я» — вот какую дилемму поставил себе помпадур и требовал, чтоб она разрешена
была прямо, не норовя ни в ту, ни в
другую сторону.
В одном месте
пели песни, в
другом ругались; там и сям кричали: караул!