Неточные совпадения
Все вообще, по-видимому, уже освоились с мыслью о предстоящей разлуке и потому держали себя совсем не так, как бы торжество прощанья того требовало, а так, как бы просто собрались выпить и закусить;
один правитель канцелярии по
временам еще вздрагивал.
«В 18.. году, июля 9-го дня, поздно вечером, сидели мы с Анной Ивановной в грустном унынии на квартире (жили мы тогда в приходе Пантелеймона, близ Соляного Городка, на хлебах у
одной почтенной немки, платя за все по пятьдесят рублей на ассигнации в месяц — такова была в то
время дешевизна в Петербурге, но и та, в сравнении с московскою, называлась дороговизною) и громко сетовали на неблагосклонность судьбы.
«Однажды
один председатель, слывший в обществе остроумцем (я в то
время служил уже симбирским помпадуром), сказал в
одном публичном месте: „Ежели бы я был помпадуром, то всегда ходил бы в колпаке!“ Узнав о сем через преданных людей и улучив удобную минуту, я, в свою очередь, при многолюдном собрании, сказал неосторожному остроумцу (весьма, впрочем, заботившемуся о соблюдении казенного интереса): „Ежели бы я был колпаком, то, наверное, вмещал бы в себе голову председателя!“ Он тотчас же понял, в кого направлена стрела, и закусил язык.
Очевидцы, стоявшие в это
время в приемной комнате, утверждают
одно: совещание происходило тихо и на каком-то никому не ведомом языке; причем восклицания перемежались вздохами, вздохи же перемежались восклицаниями.
Как, с
одной стороны, чинобоязненность и начальстволюбие есть то естественное основание, из которого со
временем прозябнет для вкушающего сладкий плод, так, с другой стороны, безначалие, как и самое сие слово о том свидетельствует, есть не что иное, как зловонный тук, из которого имеют произрасти
одни зловредные волчцы.
— А так-с,
одних посредством других уничтожали-с… У них ведь, вашество, тоже безобразие-с! Начнут это друг дружке докладывать: «Ты тарелки лизал!» — «Ан ты тарелки лизал!» — и пойдет-с! А тем
временем и дело к концу подойдет-с… и скрутят их в ту пору живым манером!
Говорили, что, во
время процветания крепостного права, у него был целый гарем, но какой-то гарем особенный, так что соседи шутя называли его Дон Жуаном наоборот; говорили, что он на своем веку не менее двадцати человек засек или иным образом лишил жизни; говорили, что он по ночам ходил к своим крестьянам с обыском и что ни
один мужик не мог укрыть ничего ценного от зоркого его глаза.
При этом Козелков такими жадными глазами смотрел на баронессу, что ей делалось в
одно и то же
время и жутко, и сладко.
В это
время Платон Иваныч, конечно, всего менее ожидал каких-либо нападений или подвохов и преспокойно стоял себе в
одной из карточных зал, окруженный приверженцами и заранее предвкушая завтрашнее свое торжество.
Тем не менее, взирая на предмет беспристрастно, я не могу не сказать, что нам еще многого кой-чего в этом смысле недостает, а если принять в соображение с
одной стороны славянскую распущенность, а с другой стороны, что
время никогда терять не следует, то мы естественно придем к заключению, что дело не ждет и что необходимо приступить к нему немедленно.
Дмитрий Павлыч остановился, чтобы перевести дух и в то же
время дать возможность почтенным представителям сказать свое слово. Но последние стояли, выпучивши на него глаза, и тяжко вздыхали. Городской голова понимал, однако ж, что надобно что-нибудь сказать, и даже несколько раз раскрывал рот, но как-то ничего у него, кроме «мы, вашество, все силы-меры», не выходило. Таким образом, Митенька вынужден был
один нести на себе все тяжести предпринятого им словесного подвига.
— Помилуйте! теперь такое
время… с
одной стороны, земские учреждения, с другой стороны, внешние и внутренние неурядицы…
Но, рассуждая таким образом, мы, очевидно, забывали завещанную преданием мудрость, в силу которой «новые веяния
времени» всегда приходили на сцену отнюдь не в качестве поправки того или другого уклонения от исторического течения жизни, а прямо как
один из основных элементов этой жизни.
Все милое сердцу оставлял он, и оставлял не для того, чтоб украсить собой
одну из зал величественного здания, выходящего окнами на Сенатскую площадь, а для того, чтобы примкнуть в ряды ропщущих и бесплодно-чающих, которыми в последнее
время как-то особенно переполнены стогны Петербурга.
Но это был еще только
один угол картины, которая проносилась в воображении помпадура в то
время, когда он взволнованным голосом благодарил за участие и пожелания. Дальше картина развертывалась мрачнее и мрачнее и уже прямо ставила его лицом к лицу с самим таинственным будущим.
Он поселился в четвертом этаже, во дворе того самого дома, где живет и бывший его патрон, и прозябает под командой у выборгской шведки Лотты, которая в
одно и то же
время готовит ему кушанье, чистит сапоги и исполняет другие неприхотливые его требования.
Это была неправда, это была вопиющая клевета. Но тем не менее, как ни обдумывали мы свое положение, никакого другого выхода не находили, кроме
одного: да, мы, именно мы
одни обязываемся «трепетать»! Мы «злые», лишь по недоразумению восхитившие наименование «добрых». Мы волки в овечьей шкуре. Мы — «красные». На нас прежде всего должно обрушиться веяние
времени, а затем, быть может, задеть на ходу и других…
Мы уцелели — но уже без древа гражданственности. Мы не собираемся вокруг него и не щебечем. Мы не знаем даже, надолго ли «он» оставил нам жизнь… Но, соображаясь с веяниями
времени, твердо уповаем, что жизнь возможна для нас лишь под
одним условием: под условием, что мы обязываемся ежемгновенно и неукоснительно трепетать…
Всегда был усердным читателем, и, могу сказать по совести, даже в то
время, когда цензор
одну половину фразы вымарывал, а в остальную половину, в видах округления, вставлял: «О ты, пространством бесконечный!» — даже и в то
время я понимал.
— Ну вот, видишь ли! Но продолжаю. Во-вторых, среди моря мужиков я вижу небольшую группу дворян и еще меньшую группу купцов. Если я направлю внутреннюю политику против дворян — кто же будет исправлять должность опоры? с кем буду я проводить
время, играть в ералаш, танцевать на балах? Ежели я расточу купцов — у кого я буду есть пироги? Остается, стало быть, только
одно, четвертое сословие, которое могло бы быть предметом внутренней политики, — это сословие нигилистов.
Природа создала его в
одну из тех минут благодатной тишины, когда из материнского ее лона на всех льется мир и благоволение. В эти краткие мгновения во множестве рождаются на свете люди не весьма прозорливые, но скромные и добрые; рождаются и, к сожалению, во множестве же и умирают… Но умные муниципии подстерегают уцелевших и, по достижении ими законного возраста, ходатайствуют об них перед начальством. И со
временем пользуются плодами своей прозорливости, то есть бывают счастливы.
1) что в городе, в течение десяти лет, не произошло ни
одной революции, тогда как до того
времени не проходило ни
одного года без возмущения...
2) что в продолжение того же
времени не было ни
одного случая воровства...
— Позволю себе
одно почтительное замечание, monseigneur, — сказал я. — Вы изволили сказать, что я буду жить у вас в доме, и в то же
время предписываете мне фрондировать против вас. Хотя я и понимаю, что это последнее средство может быть употреблено с несомненною пользой, в видах направления общественного мнения, но, мне кажется, не лучше ли в таком случае будет, если я поселюсь не у вас, а на особенной квартире — просто в качестве знатного иностранца, живущего своими доходами?
Дорогой князь был очень предупредителен. Он постоянно сажал меня за
один стол с собою и кормил только хорошими кушаньями. Несколько раз он порывался подробно объяснить мне, в чем состоят атрибуты помпадурства; но, признаюсь, этими объяснениями он возбуждал во мне лишь живейшее изумление. Изумление это усугублялось еще тем, что во
время объяснений лицо его принимало такое двусмысленное выражение, что я никогда не мог разобрать, серьезно ли он говорит или лжет.
— Вы глупы, Chenapan! (Да, он сказал мне это, несмотря на то, что в то
время был еще очень учтив относительно меня.) Вы не хотите понять, что чем больше с моей стороны вмешательства, тем более я получаю прав на внимание моего начальства. Если я усмирю в год
одну революцию — это хорошо; но если я усмирю в году две революции — это уж отлично! И вы, который находитесь на службе у величайшего из усмирителей революций, — вы не понимаете этого!
Один из них, недавно возвратившийся из Петербурга, очень удачно представил, как m-lle Page, [Известная в то
время актриса французского театра в Петербурге.
Обыкновенно ни
один пожар не обходился без того, чтобы он кого-нибудь не прибил, теперь же он все
время проспал и проснулся уже тогда, когда пламя было совершенно потушено.