Неточные совпадения
Впрочем, вся заслуга отрезвления (ибо я уверен,
что этот процесс
уже совершился в вас)
на вашей, душенька, стороне. Я же как прежде был хорош, так и теперь хорош.
И в счастии и в несчастии мы всегда предваряем события. Да и воображение у нас какое-то испорченное: всегда провидит беду, а не благополучие. Еще и не пахло крестьянской волей, а мы
уж кричали: эмансипация! Еще все по горло сыты были, а мы
уж на всех перекрестках голосили: голод! голод! Ну, и докричались. И эмансипация и голод действительно пришли.
Что ж, легче,
что ли, от этого вам, милая тетенька, стало?
На седьмой день мы все слова перезабыли. Сидим друг против друга и вздыхаем. Сверх того, я лично чувствую,
что у меня во всем теле зуд. Господи! да
уж не кузька ли
на меня напал?
Таким образом, оказывается,
что «внушать доверие» значит перемещать центр «бредней» из одной среды (
уже избредившейся) в другую (еще не искушенную бредом). Например, мы с вами обязываемся воздерживаться от бредней, а Корела пусть бредит. Мы с вами пусть не надеемся
на сложение недоимок, а Корела — пусть надеется. И все тогда будет хорошо, и мы еще поживем. Да и как еще поживем-то, милая тетенька!
И не будет у нас ни молока, ни хлеба, ни изобилия плодов земных, не говоря
уже о науках и искусствах. Мало того: мы можем очутиться в положении человека, которого с головы до ног облили керосином и зажгли. Допустим,
что этот несчастливец и в предсмертных муках будет свои невзгоды ставить
на счет потрясенным основам, но разве это облегчит его страдания? разве воззовет его к жизни?
Это корифей, который только для прилику задумчивость
на себя напускает, а в действительности он
уж давно
что следует разрешил, куда следует перебежал и теперь охорашивается.
Купец, да
на этот раз
уж молодой, встретился с ней
на Крестовском и сразу понял,
что она умница.
И
что ж бы вы думали, тетенька! другая,
на ее месте, непременно продешевила бы (прежние-то деньги под исход
уж шли), а она выдержала себя: дай, говорит, десять тысяч!
И всегда она считается в части с тем, кто в трынку выигрывает, А в час, или много в половине второго ночи,
уж ни одного огня в квартире не видно. Так
что и соседи, видя, как Ератидушка солидно ведет себя, не нарадуются
на нее.
Были такие, которые и подсылали, а она подумает, подумает:"нет, скажет, коли
уж на какую линию попала, так и надо
на этой точке вертеться!"Федосьюшка сказывала мне,
что она и к тому купцу с повинною ездила, который ей первые десять тысяч подарил.
— Еще годков пять помыкаемся, — говорила мне Федосьюшка, — да выдем замуж за Ивана Родивоныча, а там и укатим в свое место. Беспременно она у барыни всю усадьбу откупит.
Уж ты сделай милость, голубчик, напиши тетеньке-то, чтоб она годков пять покрепилась, не продавала. Слышали мы,
что она с Финагеичем позапуталась, так мы и теперь можем сколько-нибудь денег за процент дать, чтобы ее вызволить. А через пять лет и остатние отдадим — ступай
на все четыре стороны!
Финагеича вытеснит, так
что мужички будут
уж на нее одну работать.
Мало того: эти действия почти подозрительны, потому
что нынче, милая тетенька, даже в воздержании от рыкания
уже усматривается что-то похожее
на укрывательство.
До того дошло,
что даже от серьезных людей случается такие отзывы слышать: мерзавец, но
на правильной стезе стоит. Удивляюсь, как может это быть, чтоб мерзавец стоял
на правильной стезе. Мерзавец —
на всякой стезе мерзавец, и в былое время едва ли кому-нибудь даже могло в голову прийти сочинить притчу о мерзавце,
на доброй стезе стоящем. Но, повторяю: подавляющие обстоятельства в такой степени извратили все понятия,
что никакие парадоксы и притчи
уже не кажутся нам удивительными.
Петь"страх врагам!"очень выгодно, а дирижировать при этом оркестром — и того выгоднее: Дракины это поняли. Поэтому-то они и поползли такою массой в Петербург, в чаянии доказать,
что никто так ловко не сумеет за шиворот взять, как они. С помощью этой песни
уже многие
на Руси делишки свои устроили — отчего же не устроить себя тем же способом и Никанору Дракину? Поющий эту песню внушает доверие; доверие приводит за собой почести, а почести приближают к казенному сундуку…
И жаловаться
на него я не могу, потому
что, прежде
чем я разину рот, мне
уже говорят: ну,
что, старичок! поди, теперь у вас не житье, а масленица!
Оказывается,
что Распротаков с утра пахать ушел, а к вечеру боронить будет (а по другим свидетельствам: ушел в кабак и выйти оттуда не предполагает), а об Чацком я
уже вам писал,
что он нынче, ради избежания встреч, с одной стороны улицы
на другую перебегает и
на днях даже чуть под вагон впопыхах не попал.
Вот вам вся процедура"содействия". Смысл ее однообразен: наяривай, жарь, гни в бараний рог! Да ведь мы всё это слышали и переслышали! — восклицаете вы. А
чего же, однако, вы ожидали? Посмотрите-ка
на Дракина: он, еще ничего не видя,
уже засучивает рукава и налаживает кулаки.
Все это время я был необыкновенно расстроен. Легкомысленные приятели до того надоели своими жалобами,
что просто хоть дома не сказывайся… Положим,
что время у нас стоит чересчур
уж серьезное; но ежели это так, то, по мнению моему, надобно и относиться к нему с такою же серьезностью, а не напрашиваться
на недоразумения. А главное, я-то тут при
чем?.. Впрочем, судите сами.
И точно: у мирового судьи судоговорение
уж было, и тот моего друга, ввиду единогласных свидетельских показаний,
на шесть дней под арест приговорил. А приятель, вместо того, чтоб скромненько свои шесть дней высидеть, взял да нагрубил. И об этом
уже сообщено прокурору, а прокурор, милая тетенька, будет настаивать, чтоб его
на каторгу сослали. А у него жена, дети. И все оттого,
что в трактир, не имея"правильных чувств", пошел!
Помилуйте! ведь
уж не о"бреднях"идет в настоящее время речь — ах,
что вы! — а о простом, простейшем житии, о самой скромной претензии
на уверенность в завтрашнем дне.
— И дельно. Не шатайся по конкам, а дома сиди.
Чем дома худо?
На улице и сырость, и холод, а дома всегда божья благодать. Да и вообще это не худо,
что общество само себя проверить хочет… А то
уж ни
на что непохоже, как распустили!
Покуда происходил этот опрос, я сидел и думал, за
что они
на меня нападают? Правда, я был либералом… ну, был! Да ведь я
уж прозрел —
чего еще нужно? Кажется, пора бы и прост… то бишь позабыть! И притом, надо ведь еще доказать,
что я действительно… был? А
что, ежели я совсем"не был"?
Что, если все это только казалось?Разве я в чем-нибудь замечен? разве я попался? уличен? Ах, господа, господа!
— То-то,
что чересчур
уж талантлив. И я сначала
на него радовался, а теперь… Талантливость, мой друг, это такая вещь… Все равно
что пустая бутылка: какое содержание в нее вольешь, то она и вместит…
— Аттестовать
на всех распутиях будут. Павел-то у меня совестлив, а они — наглые. Ведь можно и похвалить так,
что после дома не скажешься. Намеднись Павел-то
уж узнал,
что начальник хотел ему какое-то"выигрышное"дело поручить, а Семен Григорьич отсоветовал. Мой брат, говорит, очень усердный и достойный молодой человек, но дела, требующие блеска, не в его характере.
— Знаю,
что много. А коли в ревизские сказки заглянешь, так даже удивишься, сколько их там. Да ведь не в ревизских сказках дело. Тамошние люди — сами по себе, а служащие по судебному ведомству люди — сами по себе. И то
уж Семен Григорьич при мне
на днях брату отчеканил:"Вам, Павел Григорьич, не в судебном бы ведомстве служить, а кондуктором
на железной дороге!"Да и это ли одно! со мной, мой друг, такая недавно штука случилась, такая штука!.. ну, да, впрочем,
уж что!
Но я таки уговорил его хоть
на несколько часов вспомнить старину и пофрондировать. Распорядились мы насчет чаю, затопили камин, закурили сигары и начали…
Уж мы брили, тетенька, брили!
уж мы стригли, тетенька, стригли! Каждую минуту я ждал,
что"небо с треском развалится и время
на косу падет"… И
что же! смотрим, а околоточный прямо противу дома посередь улицы стоит и в носу ковыряет!
"Ну, слава богу, теперь, кажется, потише!" — вот возглас, который от времени до времени (но и то, впрочем, не слишком
уж часто) приходится слышать в течение последних десяти — пятнадцати лет. Единственный возглас, с которым измученные люди соединяют смутную надежду
на успокоение. Прекрасно. Допустим,
что с нас и таких перспектив довольно: допустим,
что мы
уж и тогда должны почитать себя счастливыми, когда перед нами мелькает что-то вроде передышки… Но ведь все-таки это только передышка — где же самая жизнь?
Такого рода преступления были довольно часты, потому
что и наставники и преподаватели были до того изумительные,
что нынче таких
уж на версту к учебным заведениям не подпускают.
Наконец, бывает и так: узник без всяких разговоров вопиет: пощади! — и с доверием ждет. Эта манера наиболее согласная с обстоятельствами дела и потому самая употребительная
на практике. Она имеет характер страдательный и ни к
чему не обязывает в будущем. Конечно, просить прощения вообще не особенно приятно, но в таком случае не надобно
уже шалить. А если хочешь шалить и
на будущее время, то привередничества-то оставь, а прямо беги и кричи: виноват!
И вновь повторил,
что война ведется только против неблагонадежных элементов, а против благонадежных не ведется. И притом ведется с прискорбием, потому
что грустная необходимость заставляет. Когда же я попросил его пояснить,
что он разумеет под выражением"неблагонадежные элементы", то он и
на эту просьбу снизошел и с большою готовностью начал пояснять и перечислять.
Уж он пояснял-пояснял, перечислял-перечислял — чуть было всю Россию не завинил! Так
что я, наконец, испугался и заметил ему...
Завтрашний день он еще понимает, потому
что на завтра у него наклевывается новое дельце, по которому
уже намечены и свидетели; но
что будет послезавтра — до этого ему дела нет.
Сенечка начал к каждому слову прибавлять слово-ерс, а это означало,
что он
уж закипает. Право вести войну казалось ему до такой степени неоспоримым, а определение неблагонадежности посредством неблагонадежности же до такой степени ясным,
что в моих безобидных возражениях он
уже усматривал чуть не намеренное противодействие. И может быть, и действительно рассердился бы
на меня, если б не вспомнил,
что сегодня утром ему"удалось". Воспоминание это явилось как раз кстати, чтоб выручить меня.
Но в ту самую минуту, как он
уже откланивался, курьер подал только
что полученный пакет, заключавший в себе краткий пасквиль (очевидно, направленный предательской рукой), в виде пригласительного билета следующего содержания: «Бесшабашный советник Дыба и вильманстрандская уроженка Густя Вильгельмовна покорнейше просят пожаловать такого-то числа
на их бракосочетание (по языческому обряду) в Демидов сад, а оттуда
на Пески в кухмистерскую Завитаева
на бал и ужин».
— А по-моему, так хоть бы их совсем не было, этих сыновей… По крайней мере, я бы теперь
на свободе, куда бы хотела, туда бы и поехала…
Уж эти мне сыновья! да!
что бишь, я хотела тебе рассказать?
— Ах, да… вот! Представь себе! у нас вчера целый содом случился. С утра мой прапорщик пропал. Завтракать подали — нет его; обедать ждали-ждали — нет как нет!
Уж поздно вечером, как я из моей tournee [поездки (франц.)] воротилась, пошли к нему в комнату, смотрим, а там
на столе записка лежит. «Не обвиняйте никого в моей смерти. Умираю, потому
что результатов не вижу. Тело мое найдете
на чердаке»… Можешь себе представить мое чувство!
Вот, одним словом, до
чего дошло. Несколько
уж лет сплошь я сижу в итальянской опере рядом с ложей, занимаемой одним овошенным семейством. И какую разительную перемену вижу! Прежде, бывало, как антракт, сейчас приволокут бурак с свежей икрой; вынут из-за пазух ложки, сядут в кружок и хлебают. А нынче,
на все три-четыре антракта каждому члену семейства раздадут по одному крымскому яблоку — веселись! Да и тут все кругом завидуют, говорят: миллионщик!
Но, может быть, внутреннее-то существо
уже до того в нас истрепалось,
что и понадеяться
на него нельзя…
Да и сам Грызунов почти не отходит от Ноздрева, так
что я начинаю подозревать,
уж не он ли скрывается под псевдонимом"Не верьте мне", подписанным под блестящими экономическими статьями, украшающими"Помои". По крайней мере, не успел я порядком осмотреться, как Грызунов отвел меня в сторону и шепнул
на ухо...
Начал язвить,
что хоть у него дома платков и много, но из этого еще не явствует, чтоб дозволительно было воровать;
что платок есть собственность, которую потрясать не менее предосудительно, как и всякую другую,
что он и прежде не раз закаивался ездить
на вечера с фокусниками, а впредь
уж, конечно, его
на эту удочку не поймают;
что, наконец, он в эту самую минуту чувствует потребность высморкаться и т. д.
Рефератом этим было
на незыблемых основаниях установлено: 1)
что стихотворение"Под вечер осенью ненастной"несомненно принадлежит Пушкину; 2)
что в первоначальной редакции первый стих читался так:"Под вечерок весны ненастной", но потом,
уже по зачеркнутому, состоялась новая редакция; 3)
что написано это стихотворение в неизвестном часу, неизвестного числа, неизвестного года, и даже неизвестно где, хотя новейшие библиографические исследования и дозволяют думать,
что местом написания был лицей; 4)
что в первый раз оно напечатано неизвестно когда и неизвестно где, но потом постоянно перепечатывалось; 5)
что на подлинном листе,
на котором стихотворение было написано (за сообщение этого сведения приносим нашу искреннейшую благодарность покойному библиографу Геннади),сбоку красовался чернильный клякс, а внизу поэт собственноручно нарисовал пером девицу, у которой в руках ребенок и которая, по-видимому,
уже беременна другим: и наконец 6)
что нет занятия более полезного для здоровья, как библиография.
P. S. Конечно, вы
уж знаете,
что бабенька Варвара Петровна скончалась. Сегодня утром происходили ее похороны,
на которых присутствовал и я.
Он
уж заранее облизывался при мысли,
что еще три-четыре недели — и наступит молотьба, как вдруг, в самый разгар его страдных мечтаний, у батюшкинова дома остановился тарантас, из которого
на этот раз вылез
уже целый статский советник.
Хотел писать о том, как легко ходить по улицам в холодном пальто, и какая чувствуется отрада при виде распустившихся перед Мариинской больницей тополей; о том,
что мы едим
уже сморчки и щи из свежей крапивы, а недавно лакомились даже ботвиньей; о том,
что думаем вскорости перебраться
на дачу, а там пойдут ягоды, щи из свежей капусты, свежепросольные огурцы…
Потому
что, если раз
на бумажке написано"смертен", так
уж прямо, значит, и заруби у себя
на носу: теперь, брат, не пронесет!
— Жил. Вся зима, яко нощь едина, прошла. Только сегодня,
уж и сам не знаю с
чего, опомнился. Встал утром, думаю: никак
уже ноябрь прикатил — глядь, ан
на дворе май. Ну, испугался.
— Это, любезный друг,
уж сама жизнь оставила, а практика-то только того добилась,
что ненавистников пристроила, а сочувствователей всех поголовно перетравила. Те практиканты, которые
на своих плечах эти вопросы вынесли, разве они не разбежались все?