Неточные совпадения
Талантливы ли финны — сказать не умею. Кажется, скорее, что нет, потому что у громадного большинства их вы видите в золотушных глазах только недоумение. Да и о выдающихся людях не слыхать. Если
бы что-нибудь было в запасе, все-таки кто-нибудь да создал
бы себе известность.
И находятся еще антики, которые уверяют, что весь этот хлам история запишет на свои скрижали… Хороши будут скрижали! Нет, время
такой истории уж прошло. Я уверен, что даже современные болгары скоро забудут о Баттенберговых проказах и вспомнят о них лишь тогда, когда его во второй раз увезут: «Ба! — скажут они, — да ведь это уж, кажется, во второй раз! Как
бы опять его к нам не привезли!»
Но, в
таком случае, для чего же не прибегнуть к помощи телефона? Набрать
бы в центре отборных и вполне подходящих к уровню современных требований педагогов, которые и распространяли
бы по телефону свет знания по лицу вселенной, а на местах содержать только туторов, которые наблюдали
бы, чтобы ученики не повесничали…
Все это я не во сне видел, а воочию. Я слышал, как провинция наполнялась криком, перекатывавшимся из края в край; я видел и улыбки, и нахмуренные брови; я ощущал их действие на самом себе. Я помню
так называемые «столкновения», в которых один толкался, а другой думал единственно о том, как
бы его не затолкали вконец. Я не только ничего не преувеличиваю, но, скорее, не нахожу настоящих красок.
— Кабы мы в то время были умнее да не мирволили
бы своим расходившимся собратам,
так, может быть, и теперь крепостное право существовало
бы по-прежнему!
— Помилуйте! — говорил он, — мы испокон века
такие дела делали, завсегда у господ людей скупали — иначе где же
бы нам работников для фабрики добыть? А теперь, на-тко, что случилось! И во сне не гадал!
Но к ней прибавилась и еще бесспорная истина, что жизнь не может и не должна оставаться неподвижною, как
бы ни совершенны казались в данную минуту придуманные для нее формы; что она идет вперед и развивается, верная общему принципу, в силу которого всякий новый успех, как в области прикладных наук,
так и в области социологии, должен принести за собою новое благо, а отнюдь не новый недруг, как это слишком часто оказывалось доныне.
У него дом больше —
такой достался ему при поступлении на место; в этом доме, не считая стряпущей, по крайней мере, две горницы, которые отапливаются зимой «по-чистому», и это требует лишних дров; он круглый год нанимает работницу, а на лето и работника, потому что земли у него больше, а стало быть, больше и скота — одному с попадьей за всем недоглядеть; одежда его и жены дороже стоит, хотя
бы ни он, ни она не имели никаких поползновений к франтовству; для него самовар почти обязателен, да и закуска в запасе имеется, потому что его во всякое время может посетить нечаянный гость: благочинный, ревизор из уездного духовного правления, чиновник, приехавший на следствие или по другим казенным делам, становой пристав, волостной старшина, наконец, просто проезжий человек, за метелью или непогодой не решающийся продолжать путь.
— Вот на этой пустоши бывает трава, мужички даже исполу с охотой берут. Болотце вон там в уголку,
так острец растет, лошади его едят. А вот в Лисьей-Норе — там и вовсе ничего не растет: ни травы, ни лесу. Продать
бы вам, сударь, эту пустошь!
Разумеется, он не попробовал; нашел, что довольно и того, что он за всем сам следит, всему дает тон. Кабы не его неустанный руководящий труд — разве цвели
бы клевером его поля? разве давала
бы рожь сам-двенадцать? разве заготовлялось
бы на скотном дворе
такое количество масла? Стало быть, Анпетов соврал, назвавши его белоручкой. И он работает, только труд его называется"руководящим".
А в результате оказывалось чистой прибыли все-таки триста рублей. Хорошо, что еще помещение, в котором он ютился с семьей, не попало в двойную бухгалтерию, а то быть
бы убытку рублей в семьсот — восемьсот.
Потому что, как
бы ни были ослаблены узы его зависимости от общины, все-таки он числится членом ее, следовательно — привязан к известному месту, стеснен в передвижениях.
— Получай! — соглашается дядя Семен, — что ж! кабы не ты, я и не вспомнил
бы, что у меня на дворе клад есть. Ах, добёр ты, Петр Матвеич, уж
так ты добёр,
так добёр!
Односельцев благомысленный мужик не трогал,
так как это было
бы в ущерб помещику; он вел свои обороты на стороне, посещая базары и ярмарки.
Слухи эти, в существе своем, настолько нелепы, что можно было
бы и не упоминать о них, тем более что большинство
так и остается на степени слухов.
Но Генечка этого не опасался и продолжал преуспевать. Ему еще тридцати лет не было, а уже самые лестные предложения сыпались на него со всех сторон. Он не раз мог
бы получить в провинции хорошо оплаченное и ответственное место, но уклонялся от
таких предложений, предпочитая служить в Петербурге, на глазах у начальства. Много проектов он уже выработал, а еще больше имел в виду выработать в непродолжительном времени. Словом сказать, ему предстояло пролить свет…
— Нет, что! мне теперь легко; хотелось
бы, однако, признаки знать. Ежели люди вообще тяжело умирают, стало быть, еще я, пожалуй, и продержусь. Но чахоточные, говорят, умирают почти незаметно,
так вот это…
Отпор
такого рода оставлял ненавистника безответным. Он не настаивал, а только как
бы мимоходом бросал навстречу...
Прежде
бы этого самого господина корреспондента за
такие его поступки за ушко да на солнышко, а нынче — ничего!.. Начальство только посмеивается. Да ведь оно и вправду: пора господам исправникам честь знать.
Такое положение вещей может продлиться неопределенное время, потому что общественное течение, однажды проложивши себе русло, неохотно его меняет. И опять-таки в этом коснении очень существенную роль играет солидный читатель. Забравшись в мурью (какой
бы то ни было окраски), он любит понежиться и потягивается в ней до тех пор, пока блохи и другая нечисть не заставят выскочить. Тогда он с несвойственною ему стремительностью выбегает наверх и высматривает, куда укрыться.
— Еще
бы! Марья-то Ивановна, говорят, чуть с ума не сошла; отец и мать глаз никуда показать не смеют… А как они друг друга щелкают, эти газетчики!"Жиды! хамы! безмозглые пролазы!" —
так и сыплется! Одна травля «жидов» чего стоит — отдай все, да и мало!
Так и ждешь: ну, быть тут кулачной расправе!
Понятно, что ни от той, ни от другой разновидности читателя-простеца убежденному писателю ждать нечего. Обе они игнорируют его, а в известных случаях не прочь и погрызть. Что нужды, что они грызут бессознательно, не по собственному почину — факт грызения нимало не смягчается от этого и стоит
так же твердо, как
бы он исходил непосредственно из среды самих ненавистников.
Приращение семейства заставило
бы ее или разделить свою нежность, или быть несправедливою к другим детям,
так как она дала себе слово всю себя посвятить Верочке.
— А что
бы ты думал! жандарм! ведь они охранители нашего спокойствия. И этим можно воспользоваться. Ангелочек почивает, а добрый жандарм бодрствует и охраняет ее спокойствие… Ах, спокойствие!.. Это главное в нашей жизни! Если душа у нас спокойна, то и мы сами спокойны. Ежели мы ничего дурного не сделали, то и жандармы за нас спокойны. Вот теперь завелись эти… как их… ну, все равно… Оттого мы и неспокойны… спим, а во сне все-таки тревожимся!
Сверх того, старик не скрывал от себя, что Ольга была некрасива (ее и в институте звали дурнушкой), а это тоже имеет влияние на судьбу девушки. Лицо у нее было широкое, расплывчатое, корпус сутулый, приземистый. Не могла она нравиться. Разве тот
бы ее полюбил, кто оценил
бы ее сердце и ум. Но
такие ценители вообще представляют исключение, и уж, разумеется, не в деревне можно было надеяться встретить их.
Она старалась гнать их от себя, заменять более реальною пищею — воспоминаниями прошлого; но последние были
так малосодержательны и притом носили
такой ребяческий характер, что останавливаться на них подолгу не представлялось никакого резона. У нее существовал, впрочем, в запасе один ресурс — долг самоотвержения относительно отца, и она охотно отдалась
бы ему; но старик думал, что стесняет ее собою, и предпочитал услугу старого камердинера.
Когда приехал доктор, она пошла к больному вместе с ним; но доктор, осмотрев пациента, объявил, что он безнадежен, и
таких средств, которые могли
бы восстановить здоровье Мирона, у него, доктора, в распоряжении не имеется.
Но в то же время и погода изменилась. На небе с утра до вечера ходили грузные облака; начинавшееся тепло, как
бы по мановению волшебства, исчезло; почти ежедневно шел мокрый снег, о котором говорили: молодой снег за старым пришел. Но и эта перемена не огорчила Ольгу, а, напротив, заняла ее. Все-таки дело идет к возрождению; тем или другим процессом, а природа берет свое.
— Всего больше угнетает то, — сказал он, — что надо действовать как будто исподтишка. Казаться веселым, когда чувствуешь в сердце горечь, заискивать у
таких личностей, с которыми не хотелось
бы даже встречаться, доказывать то, что само по себе ясно как день, следить, как
бы не оборвалась внезапно тонкая нитка, на которой чуть держится дело преуспеяния, отстаивать каждый отдельный случай, пугаться и затем просить, просить и просить… согласитесь, что это нелегко!
—
Так вы
бы так прямо и говорили. А то приходите, уверяете в своем сочувствии…
Составляла ли эта профессия ее призвание, или просто
так случилось, что деваться было больше некуда, — она и сама не могла
бы дать ясно формулированного ответа на этот вопрос.
— Вы робят наускоре обучайте; нам ведь только
бы читать да писать умели. Да цифири малость. Без чего нельзя,
так нельзя, а лишнего для нас не требуется. Нам дети дома нужны. А ежели который стараться не станет, можно
такого и попугать. Вон он в углу веник — стоит. Сделайте милость, постарайтесь.
— Знаете, вы лучше вот что: печи у нас в школе дымят, потолки протекают,
так вы
бы помогли.
Собственно говоря, жизнь
так надоела, что всего естественнее было
бы съесть колбасу и умереть.
Но, главным образом, ему необходима старинная барская усадьба,
такая, в которой каждое уединенное место свидетельствовало
бы о временном пребывании в нем Добрыни, или Осляби, или Яна Усмовича.
Каждый новый шаг грозит, что коробка оборвется и осыплет его преступлениями. Хотя в столичных захолустьях существует множество ворожей, которые на гуще и на бобах всякую штуку развести могут, но
такой ворожеи, которая наперед угадала
бы: пройдет или не пройдет? — еще не народилось. Поэтому Ахбедный старается угадать сам. Работа изнурительная, жестокая. Напуганное воображение говорит без обиняков:"Не пройдет!" — но в сердце в это же время закипает робкая надежда:"А вдруг… пройдет!"
Такие приветствия и прорицания известны под именем общественного чутья. Произнося их, читатель как
бы заявляет о своей проницательности и своими изумлениями указывает на ту действительность, осуществление которой ни для кого не покажется неожиданностью.
Они упорно держались на реальной почве, но это доказывало их недальновидность и алчность (были, впрочем, и замечательные, в смысле успеха, исключения),
так как если б они не польстились на гроши, то вскоре
бы убедились, что вопрос о том, честно или нечестно, вовсе не
так привязчив, чтобы нельзя было от него отделаться, в особенности ежели «репутация» уже составлена.
Но ежели нельзя было выступить на защиту, имея в запасе одну общечеловеческую Правду, то, очевидно, предстояло в ином месте отыскивать
такую мякоть, которая в данном случае была
бы как раз в меру.
Словом сказать, понадобился кодекс или, по крайней мере,
такое смешение его с цитатами из Шекспира, Беккарии и проч., которое нельзя было
бы прямо назвать оторванностью от реальной почвы, а можно было
бы только причислить к особенностям адвокатского ремесла.
Тяжущиеся стороны проявляли наклонность к экономии и предпочитали мириться на более дешевых основаниях, то есть не прибегая к суду или же предлагая за защиту своих интересов
такое вознаграждение, о котором адвокат первоначальной формации и слышать
бы не хотел.
—
Так вы скажите, по крайней мере, как нам быть. Муж от всего отпереться хочет: знать не знаю, ведать не ведаю… Только как
бы за это нам хуже не было? Аггей Семеныч следователя-то, поди, уж задарил.
Перебоев задумывается. Целых два часа он употребил на пустяки, а между тем два клиента словно сквозь землю провалились. Может быть, в них-то и есть вся суть; может быть, на них-то и удалось
бы заработать… Всегда с ним
так… Третьего дня тоже какая-то дурища задержала, а серьезный клиент ждал, ждал и ушел. Полтораста рубликов — хорош заработок! Вчера — ничего, третьего дня — ничего, сегодня — полторы сотни.
— Увы! подобные перерождения слишком редки. Раз человека коснулась гангрена вольномыслия, она вливается в него навсегда; поэтому надо спешить вырвать не только корень зла, но и его отпрыски. На вашем месте я поступил
бы так: призвал
бы девицу Петропавловскую и попросил
бы ее оставить губернию. Поверьте, в ее же интересах говорю. Теперь, покуда дело не получило огласки, она может похлопотать о себе в другой губернии и там получить место, тогда как…
А он в ответ:"Точно
так, ваше сиятельство!"
Так и до сих пор к князю в дом вхож, хотя если
бы хорошенько пересчитать столовый княжеский сервиз, то, я уверен, очень достаточного количества ложек не досчитались
бы.
Он сумел
так устроить, что особа сама вызвала его на разговор и совершенно правильно заключила, что если
бы не молодой чиновник особых поручений, то ему, мужу совета, пришлось
бы очень скучно за чопорным губернаторским обедом.
Как нарочно, обстоятельства
так сложились для Бодрецова, что приезд его в Петербург совпал с тем памятным временем, когда северная Пальмира как
бы замутилась.
— Чего еще вернее! От Котильона я отправился к одному приятелю — в контроле старшим ревизором служит."У нас, говорит, сегодня экстренное заседание: хотят в Болгарии единство касс вводить". Оттуда — к начальнику отделения, в министерстве внутренних дел служит. Он тоже:"Не знаете ли вы, говорит, человечка
такого, которого можно было
бы в Журжево исправником послать?"
— И хоть
бы она на минутку отвернулась или вышла из комнаты, — горько жаловался Гришка, — все
бы я хоть на картуз себе лоскуток выгадал. А то глаз не спустит, всякий обрезок оберет. Да и за работу выбросят тебе зелененькую — тут и в пир, и в мир, и на пропой, и за квартиру плати: а ведь коли пьешь,
так и закусить тоже надо. Неделю за ней, за этой парой, просидишь, из-за трех-то целковых!
Кабы вина не пил,
так озолотил
бы его — вот какой это был человек!