Неточные совпадения
— А ответили: «В
моем ведомстве страха божия очень достаточно»… н-да-с…
Хозяйственный священник сам пашет и боронит, чередуясь
с работником, ежели такой у него есть. В воспоминаниях
моего детства неизгладимо запечатлелась фигура нашего старого батюшки, в белой рубашке навыпуск,
с волосами, заплетенными в косичку. Он бодро напирает всей грудью на соху и понукает лошадь, и сряду около двух недель без отдыха проводит в этом тяжком труде, сменяя соху бороной. А заборонит — смотришь, через две недели опять или под овес запахивать нужно, или под озимь двоить.
И затем, воротившись
с экскурсии домой, ест персики, вишни и прочие фрукты, подаваемые в изобилии за завтраком и обедом, и опять восклицает: «Ah! que c'est beau! que c'est succulent! cela me rappelle les fruits de ma chere Touraine!» [Ах, какая прелесть! как это вкусно! это мне напоминает плоды
моей дорогой Турени! (франц.)]
— Погоди, душа
моя, дай отсеяться
с яровым.
— Берите у меня пустота! — советует он мужичкам, — я
с вас ни денег, ни сена не возьму — на что мне! Вот лужок
мой всем миром уберете — я и за то благодарен буду! Вы это шутя на гулянках сделаете, а мне — подспорье!
— Момент еще не пришел, — отвечал он, — ты слишком нетерпелив, душа
моя. Когда наступит момент, — поверь, — он застанет нас во всеоружии, и тогда всякая штука проскочит у нас comme bonjour! [без сучка и задоринки! (франц.)] Но покуда мы только боремся
с противоположными течениями и подготовляем почву. Ведь и это недешево нам обходится.
— Сентябрь уж на дворе, а у нее хлеб еще в поле… понимаешь ли ты это? Приходится, однако же, мириться и не
с такими безобразиями, но зато… Ах, душа
моя! у нас и без того дела до зарезу, — печально продолжает он, — не надо затруднять наш путь преждевременными сетованиями! Хоть вы-то, видящие нас в самом сердце дела, пожалейте нас! Успокойся же! всё в свое время придет, и когда наступит момент, мы не пропустим его. Когда-нибудь мы
с тобою переговорим об этом серьезно, а теперь… скажи, куда ты отсюда?
— Ах, как я тебе завидую, и тебе, и всем вам, благородным и преданным… но только немножко нетерпеливым!..
С каким бы удовольствием я сопровождал тебя, и вот… Долг приковал меня здесь, и до шести часов я нахожусь в плену… Ты думаешь, мне дешево достается
мое возвышенье?
— И не спеши; мы за тебя поспешим. Нам люди нужны; и не простые канцелярские исполнители, а люди
с искрой,
с убеждением. До свиданья, душа
моя!
Теория,
мой друг, окраску человеку дает, клеймо кладет на его деятельность — ну, и смотри на дело
с точки зрения этой окраски, только не выставляй ее.
— И прекрасно,
мой друг, делаешь, — хвалит его отец, — и я выслушиваю, когда начальник отделения мне возражает, а иногда и соглашаюсь
с ним. И директор
мои возражения благосклонно выслушивает. Ну, не захочет по-моему сделать — его воля! Стало быть, он прав, а я виноват, — из-за чего тут горячку пороть! А чаще всего так бывает, что поспорим-поспорим, да на чем-нибудь середнем и сойдемся!
— Ах, матушка, пора эти разговоры оставить! — говорит он. — Изба
моя с краю — ничего не знаю! Вот правило, которым мы должны руководствоваться, а не то чтобы что…
Это означает, что народилась целая уйма солидных людей, которые уже не довольствуются скромным казанским
мылом, но, ввиду обуявшей их жажды почестей и оживления надежд, начинают ощущать потребность в более тонких
мылах,
с запахом вроде Violette de Parme или Foin coupe.
— Нельзя-с, — сказал он решительно, — я и просил, и даже надоедал, и получил в ответ:"Оставьте,
мой друг!"Согласитесь сами…
— Возьмите, — сказал он, — историю себе наживете.
С сильным не борись! и пословица так говорит. Еще скажут, что кобенитесь, а он и невесть чего наплетет. Кушайте на здоровье! Не нами это заведено, не нами и кончится. Увидите, что ежели вы последуете
моему совету, то и прочие миряне дружелюбнее к вам будут.
И что ж! вместо поощрения ему говорят:"Это вы маску, государь
мой, надели; но притворство ваше не облегчает вины, а, напротив, усугубляет ее… да-с!"
— Кажется, в этом виде можно? — рассуждает сам
с собой Ахбедный и, чтобы не дать сомнениям овладеть им, звонит и передает статью для отсылки в типографию. На другой день статья появляется, урезанная, умягченная, обезличенная, но все еще
с душком. Ахбедный, прогуливаясь по улице, думает:"Что-то скажет про
мои урезки корреспондент?"Но встречающиеся на пути знакомцы отвлекают его мысли от корреспондента.
— Так и всегда нужно поступать. Когда никто ничего не знает, когда все разевают рты, чтобы сказать:"
моя изба
с краю" — непременно нужно обращаться к камердинерам. Они за целковый-рубль все иностранные кабинеты в изумление приведут.
— Я у князя Котильона вчера обедал (мы
с ним в Варшаве вместе служили) — вдруг шифрованную депешу принесли. Читал он ее, читал, — вижу, однако, улыбается."Поздравьте, говорит, меня, друг
мой! Молдавия и Болгария — наши!"Сейчас потребовал шампанского: урааа! А тут, пока все поздравляли друг друга, разъяснилось и все прочее.
Как я уже сказал выше, ко мне он ходил часто. Сначала посидит в стряпущей
с прислугой, а потом незаметно проберется в
мою комнату и стоит, притаившись, в дверях, пока я сам не заговорю.
Шибко рассердился тогда Иван Савич на нас; кои потом и прощенья просили, так не простил:"Сгиньте, говорит,
с глаз
моих долой!"И что ж бы вы думали? какие были «заведения» — и ранжереи, и теплицы, и грунтовые сараи — все собственной рукой сжег!"
— Стало быть, и
с причиной бить нельзя? Ну, ладно, это я у себя в трубе помелом запишу. А то, призывает меня намеднись:"Ты, говорит, у купца Бархатникова жилетку украл?" — Нет, говорю, я отроду не воровал."Ах! так ты еще запираться!"И начал он меня чесать. Причесывал-причесывал, инда слезы у меня градом полились. Только, на
мое счастье, в это самое время старший городовой человека привел:"Вот он — вор, говорит, и жилетку в кабаке сбыть хотел…"Так вот каким нашего брата судом судят!
Положение
мое было критическое. Старик городничий судорожно сжимал левый кулак, и я со страхом ожидал, что он не выдержит, и в присутствии
моем произойдет односторонний маневр. Я должен, однако ж, сознаться, что колебался недолго; и на этот раз, как всегда, я решился выйти из затруднения, разрубив узел, а не развязывая его. Или, короче сказать, пожертвовал Гришкой в пользу своего собрата,
с которым вел хлебосольство и играл в карты…
— Да
с какою еще радостью! Только и спросила:"Ситцевые платья будете дарить?"
С превеликим, говорит,
моим удовольствием!"Ну, хорошо, а то папаша меня все в затрапезе водит — перед товарками стыдно!" — Ах, да и горевое же, сударь, ихнее житье! Отец — старик, работать не может, да и зашибается; матери нет. Одна она и заработает что-нибудь. Да вот мы за квартиру три рубля в месяц отдадим — как тут разживешься!
с хлеба на квас — только и всего.
Мои виды на будущее были более чем посредственные; отсутствие всякой протекции и довольно скудное «положение» от родных отдавали меня на жертву служебной случайности и осуждали на скитание по скромным квартирам
с"черным ходом"и на продовольствие в кухмистерских.
— Мне вчера еще Valerien говорил о вас, — сказала она, когда Крутицын отрекомендовал меня, — и я очень рада познакомиться
с вами. Друзья
моего мужа —
мои друзья.
Я вспомнил подобную же сцену
с сестрою Крутицына, и мне показалось, что в словах:"друзья
моего мужа —
мои друзья" — сказалась такая же поэма. Только это одно несколько умалило хорошее впечатление в ущерб «умнице», но, вероятно, тут уже был своего рода фатум, от которого никакая выдержка не могла спасти.
— Что ж угадывать? Во мне все так просто и в жизни
моей так мало осложнений, что и без угадываний можно обойтись. Я даже рассказать тебе о себе ничего особенного не могу. Лучше ты расскажи. Давно уж мы не видались,
с той самой минуты, как я высвободился из Петербурга, — помнишь, ты меня проводил? Ну же, рассказывай: как ты прожил восемь лет? Что предвидишь впереди?..
Я не кичился
моими преимуществами, не пользовался ими в ущерб
моим доверителям, не был назойлив,
с полною готовностью являлся посредником там, где чувствовалась в том нужда, входил в положение тех, которые обращались ко мне, отстаивал интересы сословия вообще и интересы достойных членов этого сословия в частности, — вот
мое дело!
Хотя в Петербург он приезжал довольно часто, но со мной уже не видался. По-видимому, деятельность
моя была ему не по нраву, и хотя он не выражал по этому поводу своих мнений
с обычною в таких случаях ненавистью (все-таки старый товарищ!), но в глубине души, наверное, причислял меня к разряду неблагонадежных элементов.