Неточные совпадения
Вот
уже сколько лет сряду, как каникулярное время посвящается преимущественно распространению испугов. Съезжаются, совещаются, пьют «молчаливые» тосты. «Граф Кальноки был с визитом у князя Бисмарка, а через полчаса князь Бисмарк отдал
ему визит»; «граф Кальноки приехал в Варцин, куда ожидали также представителя от Италии», — вот что читаешь в газетах. Король Милан тоже ездит, кланяется и пользуется «сердечным» приемом. Даже черногорский князь удосужился и съездил в Вену,
где тоже был «сердечно» принят.
Вот
где нужно искать действительных космополитов: в среде Баттенбергов, Меренбергов и прочих штаб — и обер-офицеров прусской армии, которых обездолил князь Бисмарк. Рыщут по белу свету, теплых местечек подыскивают. Слушайте! ведь
он, этот Баттенберг, так и говорит: «Болгария — любезное наше отечество!» — и язык у
него не заплелся, выговаривая это слово. Отечество. Каким родом очутилось
оно для
него в Болгарии, о которой
он и во сне не видал? Вот
уж именно: не было ни гроша — и вдруг алтын.
Но даже и там,
где уже появился новый «батюшка», рядом с
ним живут дьячок или пономарь, которым
уж никак нельзя существовать иначе, как существовали
их отцы и деды.
Покуда в доме идет содом,
он осматривает свои владения. Осведомляется,
где в последний раз сеяли озимь (пашня
уж два года сряду пустует), и нанимает топографа, чтобы снял полевую землю на план и разбил на шесть участков, по числу полей. Оказывается, что в каждом поле придется по двадцати десятин, и
он спешит посеять овес с клевером на том месте,
где было старое озимое.
Теперь
он состоит где-то чиновником особых поручений, а сверх того, имеет выгодные частные занятия. В одной компании директорствует, в другой выбран членом ревизионной комиссии. Пробует и сам сочинять проекты новых предприятий и, быть может, будет иметь успех. Словом сказать, хлопочет и суетится так же, как и в деревне, но
уже около более прибыльных мелочей.
Он уже не смел войти в ту комнату,
где раздавался хохот
его неблагодарных учеников, и скромно становился у буфета,
где татарин-буфетчик, из жалости, наливал
ему рюмку водки и давал бутерброд задаром.
Здесь
он справляется у швейцара:"Петр Николаич приехал?" — и, выслушав ответ:"Сейчас приедут, курьер
уж привез портфель", — направляет шаги в помещение,
где ютятся чиновники.
Я
уже сказал выше, что читатель-друг несомненно существует. Доказательство этому представляет
уже то, что органы убежденной литературы не окончательно захудали. Но читатель этот заробел, затерялся в толпе, и дознаться,
где именно
он находится, довольно трудно. Бывают, однако ж, минуты, когда
он внезапно открывается, и непосредственное общение с
ним делается возможным. Такие минуты — самые счастливые, которые испытывает убежденный писатель на трудном пути своем.
— Мне бы, тетенька, денька три отдохнуть, а потом я и опять… — сказал
он. — Что ж такое! в нашем звании почти все так живут. В нашем звании как? — скажет тебе паскуда:"Я полы мыть нанялась", — дойдет до угла — и след простыл.
Где была, как и что? — лучше и не допытывайся! Вечером принесет двугривенный — это, дескать, поденщина — и бери. Жениться не следовало — это так; но если
уж грех попутал, так ничего не поделаешь; не пойдешь к попу:"Развенчайте, мол, батюшка!"
Вообще
ему стало житься легче с тех пор, как
он решился шутить. Жену
он с утра прибьет, а потом целый день ее не видит и не интересуется знать,
где она была. Старикам и в ус не дует; сам поест, как и
где попало, а
им денег не дает. Ходил отец к городничему, опять просил сына высечь, но времена
уж не те. Городничий — и тот полюбил Гришку.
Станет
он спрашивать:"
Где была?" — а она в ответ:"
Где была, там меня
уж нет".
Неточные совпадения
И вы, читатель благосклонный, // В своей коляске выписной // Оставьте град неугомонный, //
Где веселились вы зимой; // С моею музой своенравной // Пойдемте слушать шум дубравный // Над безыменною рекой // В деревне,
где Евгений мой, // Отшельник праздный и унылый, // Еще недавно жил зимой // В соседстве Тани молодой, // Моей мечтательницы милой, // Но
где его теперь
уж нет… //
Где грустный
он оставил след.
Дни мчались: в воздухе нагретом //
Уж разрешалася зима; // И
он не сделался поэтом, // Не умер, не сошел с ума. // Весна живит
его: впервые // Свои покои запертые, //
Где зимовал
он, как сурок, // Двойные окна, камелек //
Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На улицах разрытый снег. // Куда по
нем свой быстрый бег
Потом, что
они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в хороших каретах,
где обворожают всех приятностию обращения, и что будто бы государь, узнавши о такой
их дружбе, пожаловал
их генералами, и далее, наконец, бог знает что такое, чего
уже он и сам никак не мог разобрать.
И сколько раз
уже наведенные нисходившим с небес смыслом,
они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга:
где выход,
где дорога?
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что
он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая
ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой
уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.