Я стоял у окна и припоминал. Было время, когда и я в этот день метался по улицам. Приедешь, бывало, в один дом, подаришь швейцару целковый, распишешься и
что есть мочи спешишь в другой дом, где тоже подаришь целковый и распишешься. Да в мундире, сударь, в мундире! Встретишь, бывало, на улице такого же поздравителя, остановишь, выпучишь глаза...
Неточные совпадения
Будет ли при конституциях казначей? — вот в
чем вопрос. И вопрос очень существенный, ежели принять в соображение,
что жизненные припасы с каждым годом делаются дороже и дороже, а потребности, благодаря развитию культурности, увеличиваются не по дням, а по часам. Черта ли и в конституциях, ежели при них должности казначея не полагается! Ободрать… вот это — бесподобно! Вот при «Уложении о наказаниях» нет казначея — поэтому оно ни для кого и не лестно. Но,
может быть, поэтому-то именно оно и дано нам.
Сторонись же, иди бочком к буфету,
пей молча водку и молча закусывай, потому
что ежели ты разинешь рот — это
может вон тех двух выродков оскорбить, которые, тоже по секрету, рассуждают, какому роду истребления тебя подвергнуть!
Ты,
может быть, думал,
что Солитер станет распинаться да душу за общество полагать, а ты
будешь лежать да благородным манером в потолок плевать?
Но едва я притрогивался к вопросу: действительно ли еда из тарелки, а не из плошки составляет непререкаемый признак культурности? — как передо мною вставал другой вопрос: да неужто это
может кого-нибудь интересовать? и убудет ли от того хоть сколько-нибудь той бесконечной тоски, которая день и ночь гложет культурного человека, несмотря на то
что он
ест из тарелки, а не из плошки?
— Тебе
что нужно? — продолжал я, — тебе нужно Солитеру ножку подставить да самому на его место вскочить? Следовательно, так ты и должен поступать. Знаешь,
что камердинер
может словечко замолвить, — стало
быть, и должен ты с ним ласковенько: табачку, водочки… Я на твоем месте даже к себе бы его пригласил! А теперь он тебе мстить
будет.
Вот кабы ты, господин Золя, поприсутствовал при этих разговорах —
может быть, и понял бы,
что самое наглое психологическое лганье, которое не снилось ни тебе, ни братьям Гонкурам, ниже прокурорам и адвокатам (прокурорам — разумеется, французским, а адвокатам — всем вообще), должно стать в тупик перед этой психологической непроходимостью.
Я глядел на Прокопа во все глаза, усиливаясь угадать, не предается ли он, по обычаю, своему загадочному юмору, но лицо его сияло таким ликованием,
что не
могло быть не малейшего сомнения в искренности его слов.
Очень даже возможно,
что перспектива видеть Бисмарка играла не последнюю роль в его решимости ехать за границу и
что он покуда только не
мог еще вполне определить себе, по какому разряду он устроит это свидание, то
есть за сто, двести или за триста марок.
— Конечно, обидно. Но, с другой стороны, ежели справедливо,
что даже «не весьма стыдливая Клио» — и та зарумянилась, то,
может быть, подвиги, которые вы описывали,
были такого сорта,
что для ученого и притом семейного человека…
Даже переезжая каждогодно летом из Петербурга в деревню, я не
могу избавиться от вопроса:
что будет? — до такой степени все,
что стоит вне этой комнаты и дальше этой минуты, кажется мне преисполненным всякого рода опасностей.
Буду ли я говорить все это? — вот странный вопрос! Разве я знаю,
что я
буду говорить? разве
могу определить заранее,
что я скажу, когда начну говорить? Вот если б я один обедал, я бы, конечно, молчал, а то за табльдотом, где сто немцев в рот тебе смотрят, все друг другу таинственно шепчут: а это ведь русский! Ну, как тут выдержать? как не сказать: господа, я действительно русский, но я из тех русских, которые очень хорошо понимают,
что русские — кадеты европейской цивилизации!
— По моему мнению, правда
есть продукт судоговорения — вот все,
что могу вам на этот счет сказать.
— А
что ж! и прекрасно!
может быть, и разгуляемся! Генерал! помнишь, ты ему обещал историю свою рассказать? Вот бы теперь —
чего лучше! Господа!
будем все просить генерала!
Андрий схватил мешок одной рукой и дернул его вдруг так, что голова Остапа упала на землю, а он сам вскочил впросонках и, сидя с закрытыми глазами, закричал
что было мочи: «Держите, держите чертова ляха! да ловите коня, коня ловите!» — «Замолчи, я тебя убью!» — закричал в испуге Андрий, замахнувшись на него мешком.
Экипажи спускают на Лену на одной лошади, или коне, как здесь все говорят, и уже внизу подпрягают других, и тут еще держат их человек пять ямщиков, пока садится очередный ямщик; и когда он заберет вожжи, все расступятся и тройка или пятерка помчит
что есть мочи, но скоро утомится: снег глубок, бежать вязко, или, по-здешнему, убродно.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте:
может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, //
Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Вы согласитесь, мой читатель, //
Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (
Что,
может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам,
что сие исключение,
может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.
Нет: рано чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго
были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем,
что не всегда же
мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела голова; // И хоть он
был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
Что может быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?