Неточные совпадения
Даже энергическая езда на почтовых —
и та неизбежно должна была оказывать известную долю влияния, укрепляя обывательский дух примерами лошадиной бодрости
и нестомчивости.
Утвердительно можно сказать, что упражнения эти обязаны своим происхождением перу различных градоначальников (многие из них
даже подписаны)
и имеют то драгоценное свойство, что, во-первых, дают совершенно верное понятие о современном положении русской орфографии
и, во-вторых, живописуют своих авторов гораздо полнее, доказательнее
и образнее, нежели
даже рассказы «Летописца».
Что касается до внутреннего содержания «Летописца», то оно по преимуществу фантастическое
и по местам
даже почти невероятное в наше просвещенное время.
Ужели во всякой стране найдутся
и Нероны преславные,
и Калигулы, доблестью сияющие, [Очевидно, что летописец, определяя качества этих исторических лиц, не имел понятия
даже о руководствах, изданных для средних учебных заведений.
Смешно
и нелепо
даже помыслить таковую нескладицу, а не то чтобы оную вслух проповедовать, как делают некоторые вольнолюбцы, которые потому свои мысли вольными полагают, что они у них в голове, словно мухи без пристанища, там
и сям вольно летают.
Не только страна, но
и град всякий,
и даже всякая малая весь, [Весь — селение, деревня.] —
и та своих доблестью сияющих
и от начальства поставленных Ахиллов имеет
и не иметь не может.
— Мы головотяпы! нет нас в свете народа мудрее
и храбрее! Мы
даже кособрюхих —
и тех шапками закидали! — хвастали головотяпы.
1) Клементий, Амадей Мануйлович. Вывезен из Италии Бироном, герцогом Курляндским, за искусную стряпню макарон; потом, будучи внезапно произведен в надлежащий чин, прислан градоначальником. Прибыв в Глупов, не только не оставил занятия макаронами, но
даже многих усильно к тому принуждал, чем себя
и воспрославил. За измену бит в 1734 году кнутом
и, по вырвании ноздрей, сослан в Березов.
4) Урус-Кугуш-Кильдибаев, Маныл Самылович, капитан-поручик из лейб-кампанцев. [Лейб-кампанцы — гвардейские офицеры или солдаты, участники дворцовых переворотов XVIII века.] Отличался безумной отвагой
и даже брал однажды приступом город Глупов. По доведении о сем до сведения, похвалы не получил
и в 1745 году уволен с распубликованием.
5) Ламврокакис, беглый грек, без имени
и отчества
и даже без чина, пойманный графом Кирилою Разумовским в Нежине, на базаре. Торговал греческим мылом, губкою
и орехами; сверх того, был сторонником классического образования. В 1756 году был найден в постели, заеденный клопами.
Напротив того, бывали другие, хотя
и не то чтобы очень глупые — таких не бывало, — а такие, которые делали дела средние, то есть секли
и взыскивали недоимки, но так как они при этом всегда приговаривали что-нибудь любезное, то имена их не только были занесены на скрижали, [Скрижа́ли (церковно-славянск.) — каменные доски, на которых, по библейскому преданию, были написаны заповеди Моисея.] но
даже послужили предметом самых разнообразных устных легенд.
Вспомнили
даже беглого грека Ламврокакиса (по «описи» под № 5), вспомнили, как приехал в 1756 году бригадир Баклан (по «описи» под № 6)
и каким молодцом он на первом же приеме выказал себя перед обывателями.
Говорили, что новый градоначальник совсем
даже не градоначальник, а оборотень, присланный в Глупов по легкомыслию; что он по ночам, в виде ненасытного упыря, парит над городом
и сосет у сонных обывателей кровь.
Так, например (мы увидим это далее), он провидел изобретение электрического телеграфа
и даже учреждение губернских правлений.
Но перенесемся мыслью за сто лет тому назад, поставим себя на место достославных наших предков,
и мы легко поймем тот ужас, который долженствовал обуять их при виде этих вращающихся глаз
и этого раскрытого рта, из которого ничего не выходило, кроме шипения
и какого-то бессмысленного звука, непохожего
даже на бой часов.
Тогда он не обратил на этот факт надлежащего внимания
и даже счел его игрою воображения, но теперь ясно, что градоначальник, в видах собственного облегчения, по временам снимал с себя голову
и вместо нее надевал ермолку, точно так, как соборный протоиерей, находясь в домашнем кругу, снимает с себя камилавку [Камилавка (греч.) — особой формы головной убор, который носят старшие по чину священники.]
и надевает колпак.
Проходит
и еще один день, а градоначальниково тело все сидит в кабинете
и даже начинает портиться.
Утром помощник градоначальника, сажая капусту, видел, как обыватели вновь поздравляли друг друга, лобызались
и проливали слезы. Некоторые из них до того осмелились, что
даже подходили к нему, хлопали по плечу
и в шутку называли свинопасом. Всех этих смельчаков помощник градоначальника, конечно, тогда же записал на бумажку.
Легко было немке справиться с беспутною Клемантинкою, но несравненно труднее было обезоружить польскую интригу, тем более что она действовала невидимыми подземными путями. После разгрома Клемантинкинова паны Кшепшицюльский
и Пшекшицюльский грустно возвращались по домам
и громко сетовали на неспособность русского народа, который
даже для подобного случая ни одной талантливой личности не сумел из себя выработать, как внимание их было развлечено одним, по-видимому, ничтожным происшествием.
Но таково было ослепление этой несчастной женщины, что она
и слышать не хотела о мерах строгости
и даже приезжего чиновника велела перевести из большого блошиного завода в малый.
Опять все побежали к колокольне,
и сколько тут было перебито
и перетоплено тел народных — того
даже приблизительно сообразить невозможно.
Началось общее судбище; всякий припоминал про своего ближнего всякое,
даже такое, что тому
и во сне не снилось,
и так как судоговорение было краткословное, то в городе только
и слышалось: шлеп-шлеп-шлеп!
Нельзя думать, чтобы «Летописец» добровольно допустил такой важный биографический пропуск в истории родного города; скорее должно предположить, что преемники Двоекурова с умыслом уничтожили его биографию, как представляющую свидетельство слишком явного либерализма
и могущую послужить для исследователей нашей старины соблазнительным поводом к отыскиванию конституционализма
даже там, где, в сущности, существует лишь принцип свободного сечения.
Все изменилось с этих пор в Глупове. Бригадир, в полном мундире, каждое утро бегал по лавкам
и все тащил, все тащил.
Даже Аленка начала походя тащить,
и вдруг ни с того ни с сего стала требовать, чтоб ее признавали не за ямщичиху, а за поповскую дочь.
Небо раскалилось
и целым ливнем зноя обдавало все живущее; в воздухе замечалось словно дрожанье
и пахло гарью; земля трескалась
и сделалась тверда, как камень, так что ни сохой, ни
даже заступом взять ее было невозможно; травы
и всходы огородных овощей поблекли; рожь отцвела
и выколосилась необыкновенно рано, но была так редка,
и зерно было такое тощее, что не чаяли собрать
и семян; яровые совсем не взошли,
и засеянные ими поля стояли черные, словно смоль, удручая взоры обывателей безнадежной наготою;
даже лебеды не родилось; скотина металась, мычала
и ржала; не находя в поле пищи, она бежала в город
и наполняла улицы.
Как
и все добрые начальники, бригадир допускал эту последнюю идею лишь с прискорбием; но мало-помалу он до того вник в нее, что не только смешал команду с хлебом, но
даже начал желать первой пуще последнего.
Даже"отпадшие"начали убеждаться в неуместности своих опасений
и крепко приставали, чтоб их записывали в зачинщики.
"
И не осталось от той бригадировой сладкой утехи
даже ни единого лоскута. В одно мгновение ока разнесли ее приблудные голодные псы".
Сначала он распоряжался довольно деятельно
и даже пустил в дерущихся порядочную струю воды; но когда увидел Домашку, действовавшую в одной рубахе впереди всех с вилами в руках, то"злопыхательное"сердце его до такой степени воспламенилось, что он мгновенно забыл
и о силе данной им присяги,
и о цели своего прибытия.
Вдруг, в стороне, из глубины пустого сарая раздается нечеловеческий вопль, заставляющий
даже эту совсем обеспамятевшую толпу перекреститься
и вскрикнуть:"Спаси, Господи!"Весь или почти весь народ устремляется по направлению этого крика.
Отписав таким образом, бригадир сел у окошечка
и стал поджидать, не послышится ли откуда:"ту-ру! ту-ру!"Но в то же время с гражданами был приветлив
и обходителен, так что
даже едва совсем не обворожил их своими ласками.
Даже бригадирова экономка —
и та пришла в большое смущение, когда Фердыщенко объявил ей о своем намерении.
Но бригадир был непоколебим. Он вообразил себе, что травы сделаются зеленее
и цветы расцветут ярче, как только он выедет на выгон."Утучнятся поля, прольются многоводные реки, поплывут суда, процветет скотоводство, объявятся пути сообщения", — бормотал он про себя
и лелеял свой план пуще зеницы ока."Прост он был, — поясняет летописец, — так прост, что
даже после стольких бедствий простоты своей не оставил".
Словом сказать, в полчаса, да
и то без нужды, весь осмотр кончился. Видит бригадир, что времени остается много (отбытие с этого пункта было назначено только на другой день),
и зачал тужить
и корить глуповцев, что нет у них ни мореходства, ни судоходства, ни горного
и монетного промыслов, ни путей сообщения, ни
даже статистики — ничего, чем бы начальниково сердце возвеселить. А главное, нет предприимчивости.
Выступил тут вперед один из граждан
и, желая подслужиться, сказал, что припасена у него за пазухой деревянного дела пушечка малая на колесцах
и гороху сушеного запасец небольшой. Обрадовался бригадир этой забаве несказанно, сел на лужок
и начал из пушечки стрелять. Стреляли долго,
даже умучились, а до обеда все еще много времени остается.
Но ошибка была столь очевидна, что
даже он понял ее. Послали одного из стариков в Глупов за квасом, думая ожиданием сократить время; но старик оборотил духом
и принес на голове целый жбан, не пролив ни капли. Сначала пили квас, потом чай, потом водку. Наконец, чуть смерклось, зажгли плошку
и осветили навозную кучу. Плошка коптела, мигала
и распространяла смрад.
Стучали в тазы, потрясали бубнами,
и даже играла одна скрипка.
В стороне дымились котлы, в которых варилось
и жарилось такое количество поросят, гусей
и прочей живности, что
даже попам стало завидно.
К счастию, однако ж, на этот раз опасения оказались неосновательными. Через неделю прибыл из губернии новый градоначальник
и превосходством принятых им административных мер заставил забыть всех старых градоначальников, а в том числе
и Фердыщенку. Это был Василиск Семенович Бородавкин, с которого, собственно,
и начинается золотой век Глупова. Страхи рассеялись, урожаи пошли за урожаями, комет не появлялось, а денег развелось такое множество, что
даже куры не клевали их… Потому что это были ассигнации.
Даже спал только одним глазом, что приводило в немалое смущение его жену, которая, несмотря на двадцатипятилетнее сожительство, не могла без содрогания видеть его другое, недремлющее, совершенно круглое
и любопытно на нее устремленное око.
Сказать ли всю истину: по секрету, он
даже заготовил на имя известного нашего географа, К.
И. Арсеньева, довольно странную резолюцию:"Предоставляется вашему благородию, — писал он, — на будущее время известную вам Византию во всех учебниках географии числить тако...
— Много у нас всякого шуму было! — рассказывали старожилы, —
и через солдат секли,
и запросто секли… Многие
даже в Сибирь через это самое дело ушли!
Вообще во всей истории Глупова поражает один факт: сегодня расточат глуповцев
и уничтожат их всех до единого, а завтра, смотришь, опять появятся глуповцы
и даже, по обычаю, выступят вперед на сходках так называемые «старики» (должно быть, «из молодых, да ранние»).
Как истинный администратор он различал два сорта сечения: сечение без рассмотрения
и сечение с рассмотрением,
и гордился тем, что первый в ряду градоначальников ввел сечение с рассмотрением, тогда как все предшественники секли как попало
и часто
даже совсем не тех, кого следовало.
В течение всего его градоначальничества глуповцы не только не садились за стол без горчицы, но
даже развели у себя довольно обширные горчичные плантации для удовлетворения требованиям внешней торговли."
И процвела оная весь, яко крин сельный, [Крин се́льный (церковно-славянск.) — полевой цветок.] посылая сей горький продукт в отдаленнейшие места державы Российской
и получая взамен оного драгоценные металлы
и меха".
Но в 1770 году Двоекуров умер,
и два градоначальника, последовавшие за ним, не только не поддержали его преобразований, но
даже, так сказать, загадили их.
Они нимало не печалились упразднению начальственной цивилизации
и даже как будто радовались.
Даже сочинены были стихи, в которых автор добирался до градоначальниковой родительницы
и очень неодобрительно отзывался о ее поведении.
Однако ж покуда устав еще утвержден не был, а следовательно,
и от стеснений уклониться было невозможно. Через месяц Бородавкин вновь созвал обывателей
и вновь закричал. Но едва успел он произнести два первых слога своего приветствия ("об оных, стыда ради, умалчиваю", — оговаривается летописец), как глуповцы опять рассыпались, не успев
даже встать на колени. Тогда только Бородавкин решился пустить в ход настоящую цивилизацию.
— Ужли, братцы, всамделе такая игра есть? — говорили они промеж себя, но так тихо, что
даже Бородавкин, зорко следивший за направлением умов,
и тот ничего не расслышал.