Неточные совпадения
Там, в долине Иловли, эта боль напоминала вам о живучести в вас человеческого естества; здесь, в долине Лана, она ровно ни о
чем не напоминает, ибо ее давно
уже пережили (может быть, за несколько поколений назад), да и
на бобах развели.
А кроме того, забывают еще и то,
что около каждого «обеспеченного наделом» 20 выскочил Колупаев, который высоко держит знамя кровопивства, и ежели назовет еще «обеспеченных» кнехтами, то
уже довольно откровенно отзывается об мужике,
что «в ём только тогда и прок будет, коли ежели его с утра до ночи
на работе морить».
Вместо того чтоб уверять всуе,
что вопрос о распределении
уже разрешен нами
на практике, мне кажется, приличнее было бы взглянуть в глаза Колупаевым и Разуваевым и разоблачить детали того кровопивственного процесса, которому они предаются без всякой опаски, при свете дня.
— Ну,
уж времечко! — говорит купец Колупаев соседу своему купцу Разуваеву, удивляясь,
что оба они сидят
на воле, а не в остроге.
Не успел я опомниться, как он
уж держал мою руку в своих и крепко ее жал. И очень возможно,
что так бы и привел он меня за эту руку в места не столь отдаленные, если б из-за угла не налетел
на нас другой соотечественник и не закричал
на меня...
Как я
уже сказал выше, мне пришлось поместиться в одном спальном отделении с бесшабашными советниками. Натурально, мы некоторое время дичились друг друга. Старики вполголоса переговаривались между собой и, тихо воркуя, сквернословили. Оба были недовольны, оба ссылались
на графа Михаила Николаевича и
на графа Алексея Андреича, оба сетовали не то
на произвол власти, не то
на умаление ее — не поймешь,
на что именно. Но
что меня всего больше огорчило — оба искали спасения… в конституции!!
Вот
уже двадцать лет, как вы хвастаетесь,
что идете исполинскими шагами вперед, а некоторые из вас даже и о каком-то «новом слове» поговаривают — и
что же оказывается —
что вы беднее, нежели когда-нибудь,
что сквернословие более, нежели когда-либо, регулирует ваши отношения к правящим классам,
что Колупаевы держат в плену ваши души,
что никто не доверяет вашей солидности, никто не рассчитывает ни
на вашу дружбу, ни
на вашу неприязнь… ах!
Уже подъезжая к Берлину, иностранец чувствует,
что на него пахнуло скукой, офицерским самодовольством и коллекцией неопрятных подолов из Орфеума.
Тогда как за границу вы
уже, по преданию, являетесь с требованием чего-то грандиозного и совсем-совсем нового (мне, за мои деньги, подавай!) и, вместо того, встречаете путь, усеянный кокотками, которые различаются друг от друга только тем,
что одни из них въезжают
на горы в колясках, а другие, завидуя и впривскочку, взбираются пешком.
Да
уж не слишком ли прямолинейно смотрел я
на вещи там,
на берегах Хопра? думается вам, и самое большое,
что вы делаете, — и то для того, чтоб не совсем погрязнуть в тине уступок, — это откладываете слишком щекотливые определения до возвращения в"свое место".
Поэтому ныне мы
уже не гарцуем, выгнув шеи, по курзалам, как заколдованные принцы, у которых, несмотря
на анекдоты, руки все-таки полны козырей, но бродим понуро, как люди, понимающие,
что у них в игре остались только двойки.
Так лучше
уже прямо, без рассуждений, принять
на веру,
что все эти стремления, надежды и порывы суть"неотносящиеся дела", которые злоухищренно и преднамеренно выдумал зачинщик Тяпкин-Ляпкин.
А сколько он народу погубил, покуда его теория оказалась несостоятельною? И кто же поручится,
что он не воспрянет и опять?
что у него
уж не созрела в голове теория кукиша с маслом, и
что он, с свойственною ему ретивостью, не поспешит положить и эту новинку
на алтарь отечества при первом кличе: шествуйте, сыны!
Но он и
на это не отвечал. Однако я видел,
что в душе он
уже раскаивается, а потому, дабы не отягощать его дальнейшим испытанием
на эту тему, хлопнул его по колену и воскликнул...
По-видимому, ЛабулИ намеревался излиться передо мной в жалобах по поводу Шамбора, в смысле смоковницы, но шампанское
уже сделало свое дело: собеседник мой окончательно размяк. Он опять взял опорожненную бутылку и посмотрел
на свет, но
уже не смог сказать: пусто! а как сноп грохнулся в кресло и моментально заснул. Увидевши это, я пошевелил мозгами, и в уме моем столь же моментально созрела идея: уйду-ка я за добрЮ-ума из отеля, и ежели меня остановят, то скажу,
что по счету сполна заплатит ЛабулИ.
Во-первых, и Клемансо, и его укрывателей сама палата охотно во всякое время выдаст для расстреляния; во-вторых, допустим даже,
что вы расстреляете Клемансо, но с какой стороны вы подступитесь к индюкам, у которых
на все подвохи
уже зараньше готов ответ: la republique sans republicans 38, [республика без республиканцев] а в-третьих, ведь и самый Клемансо — разве он буянил, или грубил, или угрожал?
Все это ввела
уже усовершенствованная врачебная наука и поставила этот вопрос
на таком незыблемом основании,
что укрыться от"приписки"стало совсем некуда.
Так
что, взирая, например,
на младенца, не о том нужно помышлять, поврежден он или не поврежден (это
уж вне сомнения), а о том,
что именно в нем повреждено и к какому нарочитому доктору следует обратиться, чтоб дать младенцу возможность влачить постыдное существование.
Знает ли он,
что вот этот самый обрывок сосиски, который как-то совсем неожиданно вынырнул из-под груды загадочных мясных фигурок, был вчера ночью обгрызен в Maison d'Or [«Золотом доме» (ночной ресторан)] генерал-майором Отчаянным в сообществе с la fille Kaoulla? знает ли он,
что в это самое время Юханцев, по сочувствию, стонал в Красноярске, а члены взаимного поземельного кредита восклицали: «Так вот она та пропасть, которая поглотила наши денежки!» Знает ли он,
что вот этой самой рыбьей костью (
на ней осталось чуть-чуть мясца) русский концессионер Губошлепов ковырял у себя в зубах, тщетно ожидая в кафе Риш ту же самую Кауллу и мысленно ропща: сколько тыщ
уж эта шельма из меня вымотала, а все только одни разговоры разговаривает!
Правда,
что он еще не вычеркнул окончательно слова"бог"из своего лексикона, но очевидно,
что это только лазейка, оставленная
на случай могущей возникнуть надобности, и
что отныне никакие напоминания о предстоящих блаженствах и муках
уже не будут его тревожить.
Он давно
уже понял,
что горизонты могут быть расширены лишь в ущерб ему, и потому
на почве расширения охотно примирился бы даже с Бонапартом, если б этот выход был для него единственный.
Несомненно,
что вся наша жизнь есть всеминутное предъявление чувств и помышлений
на зависящее распоряжение; несомненно также,
что в оценке этих чувств и помышлений принимают участие даже урядники,
что придает оценке чересчур
уж общедоступный характер.
— Ну, так вы вот
что сделайте. Напишите все по пунктам, как я вам сказал, да и присовокупите,
что, кроме возложенного
на вас поручения, надеетесь еще то-то и то-то выполнить. Это, дескать,
уж в знак признательности. А в заключение:"и дабы повелено было сие мое прошение"…
Разумеется, все, а в том числе и я первый, рассмеялись моей рассеянности. Но я был и тому
уж рад,
что мне удалось хоть
на минутку расцветить улыбкой лицо этого испуганного человека.
И охота была Старосмыслову"периоды"сочинять! Добро бы философию преподавал, или занимал бы кафедру элоквенции, [красноречия] а то — на-тко! старший учитель латинского языка! да
что выдумал!
Уж это самое последнее дело, если б и туда эта язва засела! Возлюбленнейшие чада народного просвещения — и те сбрендили! Сидел бы себе да в Корнелие Непоте копался — так нет, подавай ему Тацита! А хочешь Тацита — хоти и Пинегу… предатель!
Тоска настигла меня немедленно, как только Блохины и Старосмысловы оставили Париж. Воротившись с проводин, я ощутил такое глубокое одиночество, такую неслыханную наготу,
что чуть было сейчас же не послал в русский ресторан за бесшабашными советниками. Однако
на этот раз воздержался. Во-первых, вспомнил,
что я
уж больше трех недель по Парижу толкаюсь, а ничего еще порядком не видал; во-вторых, меня вдруг озарила самонадеянная мысль: а
что, ежели я и независимо от бесшабашных советников сумею просуществовать?
А бывают и такие,
что прежде всего норовят отыскать, не написано ли где:"Извлечение из высочайшего манифеста о кредитных билетах", и как только отыщет, так сейчас:"эти страницы я
уж у себя
на дому прочту-с…"
Я ждал,
что Капотт смутится, но он смотрел
на меня ясно и почти благородно. Очевидно, подобный вопрос
уже не раз был обращаем к нему.
По словам Капотта, оказывалось,
что русские вельможи давно
уже сомневались в непререкаемости основ,
на которых покоилось крепостное право.
Старики тревожно переглянулись и даже побледнели. Но, к счастию, они до того прониклись своею идеей и принесли ей столько жертв,
что никакие опасения
уже не могли сбить их с истинного пути. Не успели они надлежащим образом сосредоточиться
на моей догадке, как
уж один из них радостно воскликнул...
Но они понимают,
что как скоро раз сказано:"рабы да возвеселятся", то упрощенные батюшкины предики
уже недостаточны, а главное, они знают,
что встретят
на пути противников, которым действительно ненавистно народное порабощение.
Удав и Дыба охотно склонялись
на сторону"подтягиванья", но, отстаивая это мировоззрение, они отчасти обставляли его теоретическими соображениями, отчасти ссылались
на обстоятельства и вообще как бы слегка стыдились. Грустно, мол, но делать нечего. Проезжий Марат хотя тоже до краев преисполнен"подтягиванья", но
уже у него нет ни обстановок, ни ссылок, ни стыда, так
что"подтягиванье"является совершенно самостоятельною бессмыслицей, не имеющей ни причин, ни предмета.
Однако он прошел, сделав вид,
что не расслышал моего вопроса. Мне даже показалось,
что какая-то тень пробежала по его лицу. Минуту перед тем он мелькал по коридору, и
на лице его, казалось, было написано:
уж ежели ты мнена водку не дашь, так
уж после этого я и не знаю… Теперь же, благодаря моему напоминанию, он вдруг словно остепенился.