Неточные совпадения
Даже лес — и
тот совсем не так безнадежно здесь смотрит, как привыкли
думать мы, отапливающие кизяком и гречневой шелухой наши жилища на берегах Лопани и Ворсклы.
Знаю, что вам наверху виднее, и потому
думаю лишь о
том, чтоб снискать ваше расположение.
— Ваши превосходительства! позвольте вам доложить! Я сам был много в этом отношении виноват и даже готов за вину свою пострадать, хотя, конечно, не до бесчувствия… Долгое время я
думал, что любовь к отечеству выше даже любви к начальственным предписаниям; но с
тех пор как прочитал брошюры г. Цитовича 33,
то вполне убедился, что это совсем не любовь к отечеству, а фанатизм, и, разумеется, поспешил исправиться от своих заблуждений.
— И по суду, и без суда — это как будет вашим превосходительствам угодно. Но что касается до меня,
то я
думаю, что без суда, просто по расписанию, лучше.
Только зависть и жадность у вас первого сорта, и так как вы эту жадность произвольно смешали с правом,
то и
думаете, что вам предстоит слопать мир.
За всем
тем, отнюдь не желая защищать превратные толкования, я все-таки
думаю, что первая и наиболее обязательная добродетель для
тех, которые, подобно урядникам, дают тон внутренней политике, есть терпение.
Конечно, я заразился на самое короткое время и теперь готов принести в
том раскаяние, но ужасно
подумать, как я был опрометчив и даже несправедлив.
Граф (хвастаясь).В моей служебной практике был замечательный в этом роде случай. Когда повсюду заговорили о неизобилии и о необходимости заменить оное изобилием, — грешный человек, соблазнился и я!
Думаю: надобно что-нибудь сделать и мне. Сажусь, пишу, предписываю: чтоб везде было изобилие! И что ж! от одного этого неосторожного слова неизобилие, до
тех пор тлевшее под пеплом и даже казавшееся изобилием, — вдруг так и поползло изо всех щелей! И такой вдруг сделался голод, такой голод…
Граф. А потому, мой друг, что,
думая вырывать плевела, я почти всегда вырывал добрые колосья…
То есть, разумеется, не всегда… однако!
Оттого ли, что потухло у бюрократии воображение, или оттого, что развелось слишком много кафешантанов и нет времени
думать о деле; как бы
то ни было, но в бюрократическую практику мало-помалу начинают проникать прискорбные фельдъегерские предания.
Ежели эти мечтания осуществятся, да еще ежели денежными штрафами не слишком донимать будут (
подумайте! где же бедному литератору денег достать, да и на что?.. на штрафы),
то будет совсем хорошо.
Я было
думал, что если уж выработалось:"понеже амнистия есть мера полезная"и т. д. —
то, наверное, дальше будет:"
того ради, объявив оную, представить министру внутренних дел, без потери времени"и т. д.
— Вот то-то и есть. Вы об нас, русских,
думаете: северные медведи! а у нас между
тем терминология…
С
тех пор как во Франции восторжествовало"законное правительство", с
тех пор как буржуа, отделавшись от Мак-Магонских угроз, уже не
думает о
том, придется ли ему предать любезное отечество или не придется, Парижу остается только упитываться и тучнеть.
Думаю, однако ж, что особенного повода для благодарности не имеется, и ежели бедняк въявь не высказывает своей враждебности по поводу объедков,
то по секрету все-таки прикапливает ее.
— Не
думайте, впрочем, Гамбетта, — продолжал Твэрдоонто, — чтоб я был суеверен… нимало! Но я говорю одно: когда мы затеваем какое-нибудь мероприятие,
то прежде всего обязываемся понимать, против чего мы его направляем. Если б вы имели дело только с людьми цивилизованными — ну, тогда я понимаю… Ни вы, ни я… О, разумеется, для нас… Но народ, Гамбетта! вспомните, что такое народ! И что у него останется, если он не будет чувствовать даже этой узды?
«Эк тебя разнесло!» —
думает Альфред, смотря не
то на торговкину грудь, не
то на виноград.
И в других странах существуют чины, подобные урядникам, однако никто об них не
думает, а у нас, поди, какой переполох они произвели?! как же не изложить всенародно, в шутливом русском тоне,
ту массу пустяков, которую вызвала эта паника в сердцах наших?!
— Истинно вам говорю: глядишь это, глядишь, какое нынче везде озорство пошло, так инда тебя ножом по сердцу полыснет! Совсем жить невозможно стало. Главная причина: приспособиться никак невозможно. Ты
думаешь: давай буду жить так! — бац! живи вот как! Начнешь жить по-новому — бац! живи опять по-старому! Уж на что я простой человек, а и
то сколько раз говорил себе: брошу Красный Холм и уеду жить в Петербург!
Блохин выговорил эти слова медленно и даже почти строго. Каким образом зародилась в нем эта фраза — это я объяснить не умею, но
думаю, что сначала она явилась так,а потом вдруг во время самого процесса произнесения, созрел проекте попробую-ка я Старосмыслову предику сказать! А может быть, и целый проект примирения Старосмыслова с Пафнутьевым вдруг в голове созрел. Как бы
то ни было, но Федор Сергеич при этом напоминании слегка дрогнул.
Чуть было я не сказал: ах, свинья! Но так как я только
подумал это, а не сказал,
то очень вероятно, что Захар Иваныч и сейчас не знает, что он свинья. И многие, по
той же причине, не знают.
Ясно, что он Капочке поправиться хотел,
думал, что за"периоды"она еще больше любить станет. А
того не сообразил, милый человек, что бывают такие строгие времена, когда ни любить нельзя, ни любимым быть не полагается, а надо встать, уставившись лбом, и закоченеть.
И чего-чего только он не делал, чтоб из штата выйти! И тайных советников в нигилизме обвинял, и во всевозможные особые присутствия впрашивался, и уходящих в отставку начальников походя костил, новоявленных же прославлял… Однажды, в тоске смертной, даже руку начальнику поцеловал, ан
тот только фыркнул! А он-то целуя,
думал: господи! кабы тысячку!
Я
думаю, однако ж, что это только недоразумение, и, одобряя любовь к отечеству с Измаилом и без оного, никак не могу одобрить
тех, которые в сердце своем рассматривают отечество отдельно от начальства.
— Князь даже совсем не
того хотел, что потом вышло, — объяснил Капотт, — он
думал, что мужика необходимо в кандалы заковать. Но я убедил его передать это дело на обсуждение в наше кафе — мы там всё демократы собираемся…
В первое время я
подумал, что это одна из
тех жестоких мистификаций, которым так охотно предаются русские «бояре» относительно беззащитных иностранцев, но когда я понял… о!!!
Да если б он
думал иначе, если б он не ждал, что сама жизнь непосредственно поступится чем-нибудь в пользу его,
то он и не добывал бы, ценою смертного боя, материалы, из которых созидаются исторические утешения.
Но всероссийские клоповники не
думают об этом. У них на первом плане личные счеты и личные отмщения. Посевая смуту, они едва ли даже предусматривают, сколько жертв она увлечет за собой: у них нет соответствующего органа, чтоб понять это. Они знают только одно: что лично они непременно вывернутся. Сегодня они злобно сеют смуту, а завтра, ежели смута примет беспокойные для них размеры, они будут, с
тою же холодною злобой, кричать: пали!
Неточные совпадения
Хлестаков. Сделайте милость, садитесь. Я теперь вижу совершенно откровенность вашего нрава и радушие, а
то, признаюсь, я уж
думал, что вы пришли с
тем, чтобы меня… (Добчинскому.)Садитесь.
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из
того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце,
то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше
думаешь… черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и
то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как приеду». — «А, —
думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
Бобчинский. А я так
думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! а когда генерал,
то уж разве сам генералиссимус. Слышали: государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!
А
то, признаюсь, уже Антон Антонович
думали, не было ли тайного доноса; я сам тоже перетрухнул немножко.