Неточные совпадения
Я говорю это не в смысле разности в языке — для культурного человека это неудобство легко устранимое, — но трудно, почти невыносимо в молчании снедать боль сердца,
ту щемящую боль, которая зародилась где-нибудь на берегах Иловли 2 и по пятам пришла за вами к самой подошве Мальберга.
Но, во всяком случае, достижение этого признания должно быть первою и главнейшею целью всего общества, и худо рекомендует себя
та страна,
где сейчас слышится: отныне вы можете открыто выражать ваши мысли и желания, а следом за
тем: а нуте, посмотрим, как-то вы будете открыто выражать ваши мысли и желания!
Один говорит, что слишком мало свобод дают, другой, что слишком много; один ропщет на
то, что власть бездействует, другой — на
то, что власть чересчур достаточно действует; одни находят, что глупость нас одолела, другие — что слишком мы умны стали; третьи, наконец, участвуют во всех пакостях и, хохоча, приговаривают: ну
где такое безобразие видано?!
И оба уходят, каждый под свою смоковницу, оба продолжают кровопивствовать, и каждый в глубине души говорит: «Ну,
где ж это видано! у каких таких народов слыхано… ах, прах
те побери!»
— Потому что, по мнению моему, только
то общество можно назвать благоустроенным,
где всякий к своему делу определен. Так, например: ежели в расписании сказано, что такой-то должен получать дани, —
тот пусть и получает; а ежели про кого сказано, что такой-то обязывается уплачивать дани, —
тот пусть уплачивает. А не наоборот.
Да и эта самая Альфонсинка, которую он собрался «изуродовать» и которая теперь, развалившись в коляске, летит по Невскому, — и она совсем не об
том думает, как она будет через час nocer [кутить] у Бореля, а об
том, сколько еще нужно времени, чтоб «отработаться» и потом удрать в Париж,
где она начнет nocer уж взаправду, как истинно доброй и бравой кокотке надлежит…
Но, в сущности, я буду неправ, потому что дело совсем не в
том,
где и на сколько золотников жизнь угрюмее, а в
том,
где и на сколько она интереснее.
Это платье, по-видимому, уж совсем хорошо, но вот тут… нужно, чтоб было двеноги, а
где они, «две ноги»?"За что же, однако, меня в институте учитель прозвал tete de linotte! [ветреницей] совсем уж я не такая…"И опять бонапартист перед глазами, но уж не
тот, не прежний.
— Приведут, бывало, его,"непомнящего"-то, в присутствие:"откуда родом"? — Не помню."Отец с матерью есть?" — не помню."
Где проживание имел?" — Не помню."
Где вчерашнюю ночь ночевал?" — В стогу. — Ну, выслушают, запишут — и в острог!
— А
ту пользу, что сегодня, например, десять"ябедников"загублено, а завтра на их месте новых двадцать явилось! А кроме
того, смотришь, одного какого-нибудь и проглядели. Сидел он где-нибудь тихим манером в кабачке, пописывал да пописывал — глядь, ан в губернию сенаторский гнев едет! Откуда? как? кто навлек?.. Ябедник-с!
Ежели эти мечтания осуществятся, да еще ежели денежными штрафами не слишком донимать будут (подумайте!
где же бедному литератору денег достать, да и на что?.. на штрафы),
то будет совсем хорошо.
— И увидите, ваше сиятельство, как вдруг все для вас сделается ясно.
Где была
тьма, там свет будет;
где была внезапность, там сама собой винословность скажется. А уж любить-то, любить-то как вас все за это будут!
17 Среди этой нравственной неурядицы,
где позабыто было всякое чувство стыда и боязни,
где грабитель во всеуслышание именовал себя патриотом, человеку, сколько-нибудь брезгливому, ничего другого не оставалось, как жаться к стороне и направлять все усилия к
тому, чтоб заглушить в себе даже робкие порывы самосознательности.
На каждом шагу встречается масса вещей, потребности в которых вы до
тех пор не подозревали, но которые вы непременно купите, потому что эти вещи так весело смотрят, что даже впоследствии, где-нибудь в Крапивне, будут пробуждать в вас веселость и помогут нести урядницкое иго.
Да и зрелище неизящное выходит: все был светоч, а теперь на
том месте,
где он горел, сидят ожиревшие менялы и курлыкают.
В среде,
где нет ни подлинного дела, ни подлинной уверенности в завтрашнем дне, пустяки играют громадную роль. 1 Это единственный ресурс, к которому прибегает человек, чтоб не задохнуться окончательно, и в
то же время это легчайшая форма жизни, так как все проявления ее заключаются в непрерывном маятном движении от одного предмета к другому, без плана, без очереди, по мере
того как они сами собой выплывают из бездны случайностей!
Вместе с прочими сверстниками я охотно баловал себя экскурсиями в
ту область,
где предполагается «невидимых вещей обличение», и, помнится, экскурсии эти доставляли мне живейшее удовольствие.
Если, по обстоятельствам, вам придется где-нибудь остаться одному,
то я буду ожидать вас в ближайшем кафе, и вы уплатите за мою консоммацию.
Но спрашиваю по совести:
где тот художник, которому были бы под силу такие глубины?
Вот
то,
где доподлинно добываются исторические утешения! думалось мне, и воображение рисовало целые картины процесса этого добывания.
Над землей поднимается пар только там, где есть вода, — над ручьями, над болотами, над прудами и реками, больше всего над морем. Если бы ветру не было, пары не ходили бы, а собирались бы в тучи над водой и падали бы опять там, где поднялись. Над ручьем, над болотом, над рекой, над морем был бы дождь, а на земле, на полях и лесах дождя бы не было. Ветер разносит тучи и поливает землю. Если бы ветра не было,
то где вода, там бы было больше воды, а земля вся бы пересохла.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы?
где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Он в
том покое поселился, //
Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево?
где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там,
где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, // Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, //
Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для
того, // Чтоб только слышали его).