Неточные совпадения
И точно, как ни безнадежно заключение Ивана Павлыча, но нельзя не согласиться, что ездить на теплые воды все-таки удобнее, нежели пропадать пропадом в Петергофском уезде 15. Есть люди, у которых так
и в гербах значится: пропадайте вы пропадом — пускай они
и пропадают. А нам с Иваном Павлычем это не с руки. Мы лучше в Эмс поедем
да легкие пообчистим, а на зиму опять вернемся в отечество: неужто, мол, петергофские-то
еще не пропали?
Допустим, что признание это
еще робкое
и неполное
и что господин Гехт, конечно, употребит все от него зависящее, чтоб не допустить его чрезмерного распространения, но несомненно, что просвет уже существует
и что кнехтам от этого хоть капельку
да веселее.
— Помилуйте! на что похоже! выбросили кусок,
да еще ограничивают! Говорят, пользуйся так-то
и так-то: лесу не руби, травы не мни, рыбы не лови! А главное, не смей продавать, а эксплуатируй постепенно сам! Ведь только у нас могут проходить даромподобные нелепости.
— Получил, между прочим,
и я;
да, кажется, только грех один. Помилуйте! плешь какую-то отвалили! Ни реки, ни лесу — ничего! «Чернозём», говорят.
Да черта ли мне в вашем «чернозёме», коли цена ему — грош! А коллеге моему Ивану Семенычу — оба ведь под одной державой, кажется, служим — тому такое же количество леса, на подбор дерево к дереву, отвели!
да при реке,
да в семи верстах от пристани! Нет, батенька, не доросли мы! Ой-ой, как
еще не доросли! Оттого у нас подобные дела
и могут проходить даром!
Да и эта самая Альфонсинка, которую он собрался «изуродовать»
и которая теперь, развалившись в коляске, летит по Невскому, —
и она совсем не об том думает, как она будет через час nocer [кутить] у Бореля, а об том, сколько
еще нужно времени, чтоб «отработаться»
и потом удрать в Париж, где она начнет nocer уж взаправду, как истинно доброй
и бравой кокотке надлежит…
Что было дальше — я не помню. Кажется, я хотел
еще что-то спросить, но, к счастию, не спросил, а оглянулся кругом. Вижу: с одной стороны высится Мальберг, с другой — Бедерлей, а я… стою в дыре
и рассуждаю с бесшабашными советниками об «увенчании здания», о том, что людей нет, мыслей нет, а есть только устав о кантонистах,
да и тот
еще надо в архиве отыскивать…
И так мне вдруг сделалось совестно, так совестно, что я круто оборвал разговор, воскликнув...
Ежели эти мечтания осуществятся,
да еще ежели денежными штрафами не слишком донимать будут (подумайте! где же бедному литератору денег достать,
да и на что?.. на штрафы), то будет совсем хорошо.
Да и не в одной Москве, а
и везде в России, везде, где жил человек, — везде пахло. Потому что везде было изобилие,
и всякий понимал, что изобилия стыдиться нечего.
Еще очень недавно, в Пензе, хозяйственные купцы не очищали ретирад, а содержали для этой цели на дворах свиней. А в Петербурге этих свиней ели под рубрикой"хлебной тамбовской ветчины".
И говорили: у нас в России трихин в ветчине не может быть, потому что наша свинья хлебная.
А нынче пройдитесь-ка по Тверской — аромат! У Шевалдышева — ватерклозеты, в"Париже" — ватерклозеты…
Да и те посещаются мало, потому что помещик ныне наезжает легкий, неблагополучный. Только в Охотном ряду (однако
и там наполовину против прежнего) пахнет,
да еще на Ильинке толстомясые купцы бьются-урчат животами… Гамбетты!
— Действительно… Говорят, правда, будто бы
и еще хуже бывает, но в своем роде
и Пинега… Знаете ли что? вот мы теперь в Париже благодушествуем, а как вспомню я об этих Пинегах
да Колах — так меня
и начнет всего колотить! Помилуйте! как тут на Венеру Милосскую смотреть, когда перед глазами мечется Верхоянск… понимаете… Верхоянск?! А впрочем, что ж я! Говорю, а главного-то
и не знаю: за что ж это вас?
—
Да? Ну,
и прекрасно… Действительно, я… ну, допустим! Согласитесь, однако ж, что можно было придумать
и другое что-нибудь… Ну, пригрозить, обругать, что ли… А то: Пинега!!
Да еще с прибаутками: морошку собирать, тюленей ловить… а?
И это ад-ми-ни-стра-торы!!
Да ежели вам интересно, так я уж лучше все по порядку расскажу!
— Кончилось ли оно — это
еще бабушка надвое сказала!
да и не в этом дело: факт-то, факт-то какой! Фраза… ну, положим, пустая! ну, вредная, что ли! Но каким же образом из фразы вдруг выскочила… Пинега?! — оправдывался Старосмыслов.
— Ну, так вы вот что сделайте. Напишите все по пунктам, как я вам сказал,
да и присовокупите, что, кроме возложенного на вас поручения, надеетесь
еще то-то
и то-то выполнить. Это, дескать, уж в знак признательности. А в заключение:"
и дабы повелено было сие мое прошение"…
Сперва запоют:"Как по морю
да по Хвалынскому,
да выплывала лебедь белая"; потом начнут:"Во поле березынька стоя-а-ала", потом
и еще запоют,
и будут не переставаючи петь вплоть до заутрень.
—
Да еще что вышло! Подслушал этта наш разговор господин один из русских
и заступился за нас, заказал. А после обеда
и подсел к нам: не можете ли вы, говорит, мне на короткое время взаймы дать? Ну, нечего делать, вынул пятифранковик, одолжил.
—
Да свое время отсидеть все-таки нужно. С неделю уж гостим,
еще недели с две —
и шабаш.
И действительно, начал Блохин строго, а кончил
еще того строже. Говорил-говорил,
да вдруг обратился в упор к Старосмыслову
и пророческим тоном присовокупил...
Да, есть такие бедные, что всю жизнь не только из штатного положения не выходят, но
и все остальные усовершенствования:
и привислянское обрусение,
и уфимские разделы — все это у них на глазах промелькнуло, по усам текло, а в рот не попало.
Да их же
еще, по преимуществу, для парада, на крестные ходы посылают!
Хуже всего то, что, наслушавшись этих приглашений, а
еще больше насмотревшись на их осуществление,
и сам мало-помалу привыкаешь к ним. Сначала скажешь себе: а что, в самом деле, ведь нельзя же в благоустроенном обществе без сердцеведцев! Ведь это в своем роде необходимость… печальная, но все-таки необходимость! А потом, помаленьку
да полегоньку,
и свое собственное сердце начнешь с таким расчетом располагать, чтоб оно во всякое время представляло открытую книгу: смотри
и читай!
Но, с другой стороны, как размыслишь,
да к тому же
еще и с околоточным переговоришь, то представляется
и такое соображение: иголки имеют свойство впиваться, причинять общее беспокойство
и т. д. — неужто же так-таки
и оставить их без разыскания?
— Очень мы оробели, chere madame, — прибавил я. — Дома-то нас выворачивают-выворачивают — всё стараются, как бы лучше вышло. Выворотят наизнанку — нехорошо; налицо выворотят —
еще хуже. Выворачивают
да приговаривают: паче всего, вы не сомневайтесь! Ну, мы
и не сомневаемся, а только всеминутно готовимся: вот сейчас опять выворачивать начнут!
—
Да как вам сказать! вот пять месяцев живем в Париже, с утра до ночи только этим вопросом
и заняты, а между тем
и десятой части
еще не высмотрели.
А вдруг генерал Отчаянный крикнет (
да еще в темноте!): знай сверчок свой шесток — ну,
и снимайся с места, разыскивай, где он, этот"свой"шесток, обретается?
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье //
И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, //
Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит //
И безотлучно с нею спит.
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский
и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти
и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, //
Да недогадлива была.