Неточные совпадения
Живя в Петербурге, я знал об этих старцах по слухам; но эти слухи имели такой определенный характер, что, признаюсь, до самого Эйдткунена 8 я с величайшим беспокойством взирал на них.
Нет, даже Колупаев с Разуваевым — и те недовольны. Они, конечно, понимают, что «
жить ноне очень способно», но
в то же время не могут не тревожиться, что есть тут что-то «необнакавенное», чудное, что, идя по этой покатости, можно, того гляди, и голову свернуть. И оба начинают просить «констинтунциев»… Нам чтоб «констинтунциев» дали, а толоконников чтоб к нам под начал определили 26, да чтоб за печатью: и ныне и присно и во веки веков.
—
Жили в одном селении две Анны, и настал час одной из них умирать.
— Если же мы станем фордыбачить, да не захотим по расписанию
жить, то нас за это —
в кутузку!
— Не прогневаться! — цыркнул было Дыба, но опять спохватился и продолжал: — Позвольте, однако ж! если бы мы одни на всем земном шаре
жили, конечно, тогда все равно… Но ведь нам и без того
в Европу стыдно нос показать… надо же принять это
в расчет… Неловко.
Театр представляет шоссированную улицу немецкой деревни. Мальчик
в штанах стоит под деревом и размышляет о том, как ему
прожить на свете, не огорчая своих родителей. Внезапно
в средину улицы вдвигается обыкновенная русская лужа, из которой выпрыгивает Мальчик без штанов.
Земля обрабатывалась небрежно и давала скудную жатву, обыватели
жили, как дикие,
в тесных и смрадных логовищах, а немецкие мальчики ходили без штанов.
Мальчик
в штанах. Но каким же образом он
живет без доходов? Работает?
Мальчик
в штанах. Какой, однако ж, странный народ у вас
живет! Находят, что полезнее по ляжке себя хлопать, нежели работать… изумительно!
Мальчик
в штанах. Никогда у вас ни улицы, ни праздника не будет. Убеждаю вас, останьтесь у нас! Право, через месяц вы сами будете удивляться, как вы могли так
жить, как до сих пор
жили!
Кажется, что может быть проще мысли, что
жить в среде людей довольных и небоящихся гораздо удобнее, нежели быть окруженным толпою ропщущих и трепещущих несчастливцев, — однако ж с каким упорством торжествующая практика держится совершенно противоположных воззрений!
14 вдобавок эти делишки, вместе с делишками других столь же простых людей, не бесполезны и для страны,
в которой я
живу.
Я знаю, что
жить среди этих загадочностей все равно, что быть вверженным
в львиный ров…11 Но зато какая радость, ежели львы не тронут или только слегка помнут ребра!
И вот теперь она
живет в деревне Проплёванной и дарит старосте Максимушке, за самоотвержение, желтенькую бумажку…
У этого человека все курортное лакейство находится
в рабстве; он
живет не
в конуре, а занимает апартамент; спит не на дерюге, а на тончайшем белье; обедает не за табльдотом, а особо жрет что-то мудреное; и
в довершение всего жена его гуляет на музыке под руку с сановником.
Каким образом это сходит им с рук?
в силу чего?"Но что еще замысловатее: если люди без шкур ухитряются
жить, то какую же степень живучести предъявят они, если случайно опять обрастут?
Мы
в этом отношении поставлены несомненно выгоднее. Мы рождаемся с загадкой
в сердцах и потом всю жизнь лелеем ее на собственных боках. А кроме того, мы отлично знаем, что никаких поступков не будет. Но на этом наши преимущества и кончаются, ибо дальнейшие наши отношения к загадке заключаются совсем не
в разъяснении ее, а только
в известных приспособлениях. Или, говоря другими словами, мы стараемся так приспособиться, чтоб
жить без шкур, но как бы с оными.
Но главную роль, повторяю, все-таки играл священный ужас, который заставляет невольно трепетать при мысли: вот храм,
в котором еще недавно курились фимиамы и раздавалось пение и
в котором теперь
живет домовой!
Литература
живет выдумкой, и чем больше
в ней встречается"понеже"и"поелику", тем осязательнее ее влияние на мир.
Он не анализирует ни ощущений своих, ни явлений, породивших эти ощущения, а просто
живет как очарованный, чувствуя, как
в его организм льется отрада.
Тем не менее покуда я
жил в Интерлакене и находился под живым впечатлением газетных восторгов, то я ничего другого не желал, кроме наслаждения быть отданным под суд. Но для того, чтоб это было действительное наслаждение, а не перифраза исконного русского озорства, представлялось бы, по мнению моему, небесполезным обставить это дело некоторыми иллюзиями, которые прямо засвидетельствовали бы, что отныне воистину никаких препон к размножению быстрых разумом Невтонов полагаемо не будет. А именно...
И точно:
пожил, и стал пробовать; сначала першило
в горле, а потом привык.
В Париже все
живут на улице.
— Очень рад, что вы пришли к таковому здравому заключению. Но слушайте, что будет дальше. У нас,
в России, если вы лично ничего не сделали, то вам говорят:
живи припеваючи! у вас же, во Франции, за то же самое вы неожиданно,
в числе прочих, попадаете на каторгу! Понимаете ли вы теперь, как глубоко различны понятия, выражаемые этими двумя словами, и
в какой степени наше отечество ушло вперед… Ах, ЛабулИ, ЛабулИ!
Действительно, приехавши
в конце августа прямо
в Париж, я подумал, что ошибкой очутился
в Москве,
в Охотном ряду. Там тоже
живут благополучные люди, а известно, что никто не выделяет такую массу естественных зловоний, как благополучный человек.
Да и не
в одной Москве, а и везде
в России, везде, где
жил человек, — везде пахло. Потому что везде было изобилие, и всякий понимал, что изобилия стыдиться нечего. Еще очень недавно,
в Пензе, хозяйственные купцы не очищали ретирад, а содержали для этой цели на дворах свиней. А
в Петербурге этих свиней ели под рубрикой"хлебной тамбовской ветчины". И говорили: у нас
в России трихин
в ветчине не может быть, потому что наша свинья хлебная.
Что благородныйбонапартист уживается рядом с благороднымсоциалистом —
в этом еще нет чуда, ибо и тот и другой
живут достаточно просторно, чтоб не мозолить друг другу глаза.
Приедешь и вступишь с хозяйкою («хозяин»
в такого рода заведениях предпочитает сибаритствовать, ежели он «Альфонс» 4, или
живет под башмаком и ведет книги)
в переговоры...
— Не имела
в виду! разве это резон? У нас, батюшка, все нужно иметь
в виду! И все на самый худой конец! Нет, да вы, сделайте милость, представьте себе… ведь подорожная была уж готова…
в Пинегу!! Ведь
в этой Пинеге, сказывают, даже семга не
живет!
Словом сказать, при взгляде на Старосмыслова и его подругу как-то невольно приходило на ум: вот человек, который
жил да поживал под сению Кронебергова лексикона, начиненный Евтропием и баснями Федра, как вдруг
в его жизнь,
в виде маленькой женщины, втерлось какое-то неугомонное начало и принялось выбрасывать за борт одну басню за другой.
— Истинно вам говорю: глядишь это, глядишь, какое нынче везде озорство пошло, так инда тебя ножом по сердцу полыснет! Совсем
жить невозможно стало. Главная причина: приспособиться никак невозможно. Ты думаешь: давай буду
жить так! — бац!
живи вот как! Начнешь
жить по-новому — бац!
живи опять по-старому! Уж на что я простой человек, а и то сколько раз говорил себе: брошу Красный Холм и уеду
жить в Петербург!
— Свиньи — и те лучше, не-чем эти французы,
живут! Ишь ведь! Королей не имеют, властей не признают, страху не знают…
в бога-то веруют ли?
Но положим, что даже и вышлют — разве можно бессрочно
жить в Париже, исполняя поручения на тему Tolle me, mu, mi, mis…
Вспомнит, как
в свое время Юханцев
жил, сравнит свои заслуги с его заслугами и заплачет.
Кто, не всуе носящий имя человека, не испытал священных экзальтации мысли? кто мысленно не обнимал человечества, не
жил одной с ним жизнью? Кто не метался, не изнемогал, чувствуя, как существо его загорается под наплывом сладчайших душевных упоений? Кто хоть раз,
в долгий или короткий период своего существования, не обрекал себя на служение добру и истине? И кто не пробуждался, среди этих упоений, под окрик: цыц… вредный мечтатель!
Свинья. А по-моему, так и без того у нас свободы по горло. Вот я безотлучно
в хлеву
живу — и горюшка мало! Что мне! Хочу — рылом
в корыто уткнусь, хочу —
в навозе кувыркаюсь… какой еще свободы нужно! (Авторитетно.)Изменники вы, как я на вас погляжу… ась?
Тогда Капотты окончательно пали духом и долгое время
жили в полном отчуждении, находя утешение только
в религии.
Теперь он скромно
живет в Париже на свою пенсию, которая, однако ж (по трем ведомствам), представляет для него верный ресурс
в количестве семи тысяч франков ежегодно.
Ответ.На это могу вам сказать следующее. Когда старому князю Букиазба предлагали вопрос: правильно ли такой-то награжден, а такой-то обойден? — то он неизменно давал один и тот же ответ: о сем умолчу. С этим ответом он
прожил до глубокой старости и приобрел репутацию человека, которому пальца
в рот не клади.
— Да как вам сказать! вот пять месяцев
живем в Париже, с утра до ночи только этим вопросом и заняты, а между тем и десятой части еще не высмотрели.
Живут они себе
в Париже и, не засматриваясь по сторонам, выполняют полегоньку провиденциальное свое назначение.
Именно только так и можно
жить в наше смутное время!
Это крамола против человечества, против божьего образа, воплотившегося
в человеке, против всего, что человечеству дорого, чем оно
живет и развивается.
Дело
в том, что история дает приют
в недрах своих не только прогрессивному нарастанию правды и света, но и необычайной живучести лжи и тьмы. Правда и ложь
живут одновременно и рядом, но при этом первая является нарождающеюся и слабо защищенною, тогда как вторая представляет собой крепкое место, снабженное всеми средствами самозащиты. Легко понять, какого рода результаты могут произойти из подобного взаимного отношения сторон.
— Но мы
живем в такое время, когда церемонии-то приходится сдать
в архив.
— Ну-с, так это исходный пункт. Простить — это первое условие, но с тем, чтоб впредь
в тот же грех не впадать, — это второе условие. Итак, будем говорить откровенно. Начнем с народа. Как земец, я
живу с народом, наблюдаю за ним и знаю его. И убеждение, которое я вынес из моих наблюдений, таково: народ наш представляет собой образец здорового организма, который никакие обольщения не заставят сойти с прямого пути. Согласны?
— Прекрасно. Несмотря, однако ж, на это, несмотря на то, что у нас под ногами столь твердая почва, мы не можем не признать, что наше положение все-таки
в высшей степени тяжелое. Мы
живем, не зная, что ждет нас завтра и какие новые сюрпризы готовит нам жизнь. И все это, повторяю, несмотря на то, что наш народ здоров и спокоен. Спрашивается:
в чем же тут суть?
—
В том суть-с, что наша интеллигенция не имеет ничего общего с народом, что она
жила и
живет изолированно от народа, питаясь иностранными образцами и проводя
в жизнь чуждые народу идеи и представления; одним словом, вливая отраву и разложение
в наш свежий и непочатый организм. Спрашивается: на каком же основании и по какому праву эта лишенная почвы интеллигенция приняла на себя не принадлежащую ей роль руководительницы?
Какой-то земец, — но не мой: я нарочно три дня
в Берлине
прожил, чтобы «мой» схлынул — надевает на шею аннинский крест.