Неточные совпадения
А
так как моих спутников нельзя
же назвать вполне наглыми людьми, то очевидно, что они принадлежат к числу вполне свободных.
Не потому ли эта встреча до
такой степени уязвила меня, что я никогда
так отчетливо,
как в эту минуту, не сознавал, что ведь я и сам
такой же шлющийся и не знающий, куда приткнуть голову, человек,
как и они?
По обыкновению,
как только разместились в вагонах,
так тотчас
же начался обмен мыслей.
Бубновин открывает один глаз,
как будто хочет сказать: насилу хоть что-нибудь путное молвили! Но предложению не дается дальнейшего развития, потому что оно,
как и все другие восклицания, вроде: вот бы! тогда бы! явилось точно
так же случайно,
как те мухи, которые неизвестно откуда берутся, прилетают и потом опять неизвестно куда исчезают.
Я не стану описывать впечатления этого чудного вечера. Она изнемогала, таяла, извивалась и
так потрясала «отлетом», что товарищи мои, несмотря на то что все четверо были действительные статские советники, изнемогали, таяли, извивались и потрясали точно
так же,
как и она.
Нет, это были не более
как люди стеноподобные, обладающие точно
такими же собеседовательными средствами,
какими обладают и стены одиночного заключения.
Отчего дедушка Матвей Иваныч мог жуировать
так, что эта жуировка не приводила его к мизантропии, а я, его потомок, не могу вкусить ни от
какого плода без того, чтоб этот плод тотчас
же не показался мне пресным до отвращения?
Я думаю, что непрерывное их повторение повергло бы даже дедушку в
такое же уныние,
как и меня, если бы тут не было подстрекающей мысли о каких-то якобы правах.
А
так как последнему это было
так же хорошо известно,
как и дедушке, то он, конечно, остерегся бы сказать,
как это делается в странах, где особых твердынь по штату не полагается: я вас, милостивый государь, туда турну, где Макар телят не гонял! — потому что дедушка на
такой реприманд, нимало не сумнясь, ответил бы: вы не осмелитесь это сделать, ибо я сам государя моего отставной подпоручик!
Всякий вслух глумится над позывами властности, но всякий
же про себя держит
такую речь: а ведь если б только пустили,
какого бы я звону задал!
А ведь и у меня, точно
так же как и у дедушки, кроме «спрашиванья», никаких других распорядительных средств по части сельского хозяйства не имеется.
Мы не можем ие благодарить, точно
так же как не можем не принести наши сердца на алтарь отечества в минуту опасности.
Точно
так же,
как для того, чтобы понятно писать по-русски, надобно прежде всего и преимущественнейше обзнакомиться с русским языком и памятниками грамотности, точно
так же, повторяем мы, для того, чтобы благодарить, надобно иметь доброе и преданнейшее сердце.
—
Как не читать! надо читать! зачем
же ты приехал сюда! Ведь если ты хочешь знать, в чем последняя суть состоит,
так где
же ты об этом узнаешь,
как не тут! Вот, например, прожект о децентрализации — уж
так он мне понравился!
так понравился! И слов-то, кажется, не приберешь,
как хорошо!
Естественно, что при
такой простоте нравов остается только одно средство оградить свою жизнь от вторжения неприятных элементов — это, откинув все сомнения, начать снова бить по зубам. Но
как бить! Бить — без ясного права на битье; бить — и в то
же время бояться, что каждую минуту может последовать приглашение к мировому по делу о самовольном избитии!..
— Ах, все не то! Пойми
же ты наконец, что можно, при некотором уменье,
таким образом устроить, что другие-то будут на самом деле только облизываться, глядя,
как ты куски заглатываешь, а между тем будут думать, что и они куски глотают!
Бесспорно,
такое соседство существовало, но мы до
такой степени мало думали о нем, что даже и теперь, когда несомненность соседства уже гораздо более выяснилась, мы все-таки продолжаем столь
же мало принимать его в расчет,
как и прежде.
Наконец, еще третье предположение: быть может, в нас проснулось сознание абсолютной несправедливости старых порядков, и вследствие того потребность новых форм жизни явилась уже делом, необходимым для удовлетворения человеческой совести вообще? — но в
таком случае, почему
же это сознание не напоминает о себе и теперь с тою
же предполагаемою страстною настойчивостью, с
какою оно напоминало о себе в первые минуты своего возникновения? почему оно улетучилось в глазах наших, и притом улетучилось, не подвергаясь никаким серьезным испытаниям?
Рассуждая
таким образом, отставные корнеты даже выходят из себя при мысли, что кто-нибудь может не понять их. В их глазах все
так просто,
так ясно. Новая форма жизни — фасон; затем следует естественное заключение: та
же случайность, которая вызвала новый фасон, может и прекратить его действие. Вот тут-то именно и является
как нельзя кстати на помощь, слово „вычеркнуть“, которое в немногих буквах, его составляющих, резюмирует все их жизненные воззрения.
Известный криминалист Сергий Баршев говорит: „Ничто
так не спасительно,
как штраф, своевременно налагаемый, и ничто
так не вредно,
как безнаказанность“. [Напрасно мы стали бы искать этой цитаты в сочинениях бывшего ректора Московского университета. Эта цитата, равно
как и ссылки на Токевиля, Монтескье и проч., сделаны отставным корнетом Толстолобовым, очевидно, со слов других отставных
же корнетов, наслышавшихся о том, в свою очередь, в земских собраниях. (Прим. M. E. Салтыкова-Щедрина.)] Святая истина!
С тою
же целью, повсеместно, по мере возникновения наук, учреждаются отделения центральной де сиянс академии, а
так как ныне едва ли можно встретить даже один уезд, где бы хотя о причинах частых градобитий не рассуждали, то надо прямо сказать, что отделения сии или, лучше сказать, малые сии де сиянс академии разом во всех уездах без исключения объявятся.
и 5) Относительно почтительности, одежды и прочего поступают с
такою же пунктуальностию,
как и члены.
Я уж тогда сознавал, насколько было бы лучше, чище, благороднее и целесообразнее, если б лампопо для меня приготовляли, сапоги мои чистили, помои мои выносили не рабы, а
такие же свободные люди,
как я сам.
Теперь
же, хотя я и говорю: ну, слава богу! свершились лучшие упования моей молодости! — но
так как на душе у меня при этом скребет, то осуществившиеся упования моей юности идут своим чередом, а сны — своим.
Мне чуется, что Прокоп говорит: уж
как ты ни отпрашивайся, а от смерти не отвертишься!
так умирай
же, ради Христа, поскорее, не задерживай меня понапрасну!
Никогда я
так ясно не ощущал, что душа моя бессмертна, и в то
же время никогда с
такою определенностью не сознавал, до
какой степени может быть беспомощною, бессильною моя бессмертная душа!
— Это
как вам угодно-с. Только я
так полагаю, что, ежели мы вместе похищение делали,
так вместе, значит, следует нам и линию эту вести. А то
какой же мне теперича, значит, расчет! Вот вы, сударь, на диване теперича сидите — а я стою-с! Или опять: вы за столом кушаете, а я,
как какой-нибудь холоп, — в застольной-с… На что похоже!
Стало быть, положение Прокопа было приблизительно
такое же,
как и то, которое душа моя рисовала для сестрицы Марьи Ивановны, если б не Прокоп, а она украла мои деньги.
— Я понимаю, что вам понять не легко, но, в то
же время, надеюсь, что если вы будете
так добры подарить мне несколько минут внимания, то дело, о котором идет речь, для вас самих будет ясно,
как день.
— Ну, хорошо. Положим. Поддели вы меня — это
так. Ходите вы, шатуны, по улицам и примечаете, не сблудил ли кто, — это уж хлеб
такой нынче у вас завелся. Я вот тебя в глаза никогда не видал, а ты мной здесь орудуешь.
Так дери
же, братец, ты с меня по-божески, а не
так,
как разбойники на больших дорогах грабят! Не все
же по семи шкур драть, а ты пожалей! Ну, согласен на десяти тысячах помириться? Сказывай! сейчас и деньги на стол выложу!
Я не стану описывать дальнейшего разговора. Это был уж не разговор, а какой-то ни с чем не сообразный сумбур, в котором ничего невозможно было разобрать, кроме:"пойми
же ты!", да"слыхано ли?", да"держи карман, нашел дурака!"Я должен, впрочем, сознаться, что требования адвоката были довольно умеренны и что под конец он даже уменьшил их до восьмидесяти тысяч. Но Прокоп,
как говорится, осатанел: не идет далее десяти тысяч — и баста. И при этом
так неосторожно выражается, что так-таки напрямки и говорит...
И — странное дело! — ни мне, ни Прокопу не было совестно. Напротив того, я чувствовал,
как постепенно проходила моя головная боль и
как мысли мои все больше и больше яснели. Что
же касается до Прокопа, то лицо его, под конец беседы, дышало
таким доверием, что он решился даже тряхнуть стариной и, прощаясь со мной, совсем неожиданно продекламировал...
Таким образом, достаточных оснований, которые оправдывали бы надежды на сближения, нет. А ежели нет даже этого, то о
каких же задних мыслях может идти речь?!
Я гнал от себя эту ужасную мысль, но в то
же время чувствовал, что сколько я ни размышляю, а ни к
каким положительным результатам все-таки прийти не могу. И то невозможно, и другое немыслимо, а третье даже и совсем не годится. А между тем факт существует! Что
же, наконец,
такое?
Или
же представляет собой,
как уверяют некоторые доброжелатели нашей прессы, хотя и невинное, но все-таки недозволенное законом тайное общество?
Старейшая наша Пенкоснимательница всегда имеет
такие мысли, что лишь половина оных надлежащую здравость имеет, другая
же половина или отсутствует, или идет навстречу первой,
как два столкнувшиеся в лоб поезда железной дороги, нечаянно встречущиеся.
— Погребены — это
так, — продолжал я, — но, признаюсь, меня смущает одно:
каким же образом мы вдруг остаемся без Чурилки и без Чижика? Ведь это
же, наконец, пустота, которую необходимо заместить?
Но сейчас
же вспомнил, что оффенбаховская музыка не к лицу
такой серьезной птице,
как дятел, и затянул из «Каменного Гостя...
Но мы отвлеклись опять, и потому постараемся сдержать себя. Не станем бродить с пером в руках по газетному листу,
как отравленные мухи, но выскажем кратко наши надежды и упования. По нашему мнению, от которого мы никогда ни на одну йоту не отступим, самые лучшие сроки для платежа налогов — это первое февраля и первое апреля. Эти
же сроки наиболее подходящие и для экзекуций. И мы докажем это
таким множеством фактов, которые заставят замолчать наших слишком словоохотливых противников.
— Кто? я-то хочу отнимать жизнь? Господи! да кабы не клятва моя! Ты не поверишь,
как они меня мучают! На днях — тут у нас обозреватель один есть принес он мне свое обозрение… Прочитал я его — ну, точно в отхожем месте часа два просидел! Троша у него за душой нет, а он
так и лезет,
так и скачет! Помилуйте, говорю, зачем? по
какому случаю? Недели две я его уговаривал,
так нет
же, он все свое: нет, говорит, вы клятву дали!
Так и заставил меня напечатать!
Он не понимает, что утопия точно
так же служит цивилизации,
как и самое конкретное научное открытие.
Поэтому, и с точки зрения конкретного факта, пенкосниматель точно
так же обнажен,
как и на почве утопий.
Факт, представленный не одиноко, а в известной обстановке, для него
такая же смешная абстракция,
как Фаланстер или Икария.
Правда, что тогда
же был и Булгарин, но ведь и Булгарины бывают разные. Бывают"Булгарины злобствующие и инсинуирующие, но бывают и добродушные, в простоте сердца переливающие из пустого в порожнее на тему, что все на свете коловратно и что даже привоз свежих устриц к Елисееву и Смурову ничего не может изменить в этой истине. Кто
же может утверждать наверное, что современная русская литература не кишит
как злобствующими,
так и простосердечными Бултариными?
Давно я не слыхал
такой блестящей импровизации. Тушканчик стоял передо мной
как живой. Я видел его в норе, окруженного бесчисленным и вредным семейством; я видел его выползающим из норы, стоящим некоторое время на задних лапках и вредно озирающимся; наконец, я видел его наносящим особенный вред нашим полям и поучающим тому
же вредных членов своего семейства. Это было нечто поразительное.
— Ну-с, господа! — сказал лжепрезус, — мы исполнили свой долг, вы свой. Но мы не забываем, что вы
такие же люди,
как и мы. Скажу более: вы наши гости, и мы обязаны позаботиться, чтоб вам было не совсем скучно. Теперь, за куском сочного ростбифа и за стаканом доброго вина, мы можем вполне беззаботно предаться беседе о тех самых проектах, за которые вы находитесь под судом. Человек! ужинать! и вдоволь шампанского!
То
же самое следует сказать и о другом вопросе, предложенном присяжным заседателям: не поступили ли бы точно
таким же образом родственницы покойного, если б были в
таких же обстоятельствах, в
каких находился подсудимый?
И он
так нагло захохотал им в лицо, что я вдруг совершенно ясно понял,
какая подлая печать проклятия должна тяготеть на всем этом паскудном роде Хлестаковых, которые готовы вертеться колесом перед всем, что носит название капитала и силы, и в то
же время не прочь плюнуть в глаза всякому, кто хоть на волос стоит ниже их на общественной лестнице.
— Ваше высокородие! Довольно вам сказать:
как перед истинным,
так и перед вами-с! Наплюйте вы мне в лицо! В самые, тоись, глаза мне плюньте, ежели я хоть на волосок сфальшу! Сами посудить извольте: они мне теперича двести рублей посулили, а от вас я четыреста в надежде получить! Не низкий ли
же я против вас человек буду, ежели я этих пархатых в лучшем виде вашему высокородию не предоставлю! Тоись,
так их удивлю!
так удивлю! Тоись… и боже ты мой!
Как только появилась моя тень,
так тотчас
же комната присяжных наполнилась тем острым"запахом миллиона", который в наши дни решает судьбу не гарантированных правительством предприятий…