Неточные совпадения
—
Не знаю, как бы сказать…
—
Не знаю… Я как-то еще
не думал об этом.
— Ты
не видал Шнейдер! чудак! Чего же ты ждешь! Желал бы я
знать, зачем ты приехал! Boulotte… да ведь это перл! Comme elle se gratte les hanches et les jambes… sapristi! [Как она чешет себе бедра и ноги… черт побери!] И он
не видел!
И я ничего
не мог ни возразить, ни объяснить, ибо
знаю, что, по утвердившемуся на улице понятию, обладание властью действительно равносильно возможности гнуть в бараний рог и что в этом смысле мы, точно, никакой власти
не имеем. Или, быть может, мы имеем ее в каком-нибудь другом смысле?.. Risum teneatis, amici!
Дедушка, например, слыл одним из лучших хозяев в губернии, а между тем я положительно
знаю, что он ни бельмеса
не смыслил в хозяйстве, то есть пахал и сеял там (земли, дескать, вдоволь, рабочие руки даром — а все же хоть полтора зерна да уродится!), где нынче ни один человек со смыслом пахать и сеять
не станет.
В самом деле,
не обидно ли: я
не только
не меньше дедушки
знаю толк в сельском хозяйстве, но даже несколько больше, а между тем дедушка ежегодно ставил целый город скирдов, а у меня на гумне всего два скирдочка стоят, да и те какие-то растрепанные и накренившиеся набок.
Мы
не осмеливаемся изречь из наших уст: довольно! ибо
не можем даже
знать, действительно ли есть то довольно, что нам кажется таковым.
[
Не забывайте, дорогой мой, что вы протестуете… (как гласит превосходная русская пословица), а ты
знаешь, что в этих вещах нельзя ничем пренебрегать!] (Присутствующие переглядываются между собой, как бы говоря: какой тонкий старик!)
— Иду,
знаете, дозором, и вдруг вижу — благородные люди! И можно сказать, даже в очень веселом виде-с! Время,
знаете, ночное-с… местожительства объявить
не могут… Ну-с, конечно, как сам благородный человек… по силе возможности-с… Сейчас к себе на квартиру-с… Диван-с, подушки-с…
— Как
не читать! надо читать! зачем же ты приехал сюда! Ведь если ты хочешь
знать, в чем последняя суть состоит, так где же ты об этом
узнаешь, как
не тут! Вот, например, прожект о децентрализации — уж так он мне понравился! так понравился! И слов-то, кажется,
не приберешь, как хорошо!
И черт его
знает, что это за смех у Прокопа — никак понять
не могу!
А в груди между тем сосало, и бог
знает каких усилий мне стоило, чтоб
не крикнуть: водки и закусить!
И проходят таким образом часы за часами спокойно, безмятежно, даже почти весело! Все бы ходил да мечтал, а о чем бы мечтал — и сам
не знаешь! Вот, кажется, сейчас чему-то блаженно улыбался, по поводу чего-то шевелил губами, а через мгновенье — смотришь, забыл! Да и кто
знает? может быть, оно и хорошо, что забыл…
— Что же ты после этого за патриот, коли
не хочешь
знать, в чем нынешняя суть состоит!
Мы струсили, как дети, сами
не зная чего; мы призрачную жизнь, простую взбалмошлую накипь, признали за нечто реальное и устойчивое.
Но — увы! — мы уже
не знаем, как устраивается та пустыня, без которой дедушкина мораль падает сама собою.
Хорошо бы, конечно, такую штуку удрать, чтобы „хамы“ на самом деле
не жили, а только думали бы, что живут; да ведь для этого надобно, во-первых, кой-что
знать, а во-вторых, придумывать, взвешивать, соображать.
А у нас первый разговор: „
знать ничего
не хочу!“ да „ни о чем думать
не желаю!“ Скажите, возможно ли с таким разговором даже простодушнейшего из хамов надуть?
— Ну, нет-с, это аттанде. Я свои куски очень хорошо
знаю, и ежели до моего куска кто-нибудь дотронется — прошу
не взыскать!
— То-то, душа моя, надобно сообразить, как это умеючи сделать! Я и сам, правду сказать, еще
не знаю, но чувствую, что средства сыскать можно.
Не все же разом,
не все рассекать: иной раз следует и развязать потрудиться!
Нет, мы только сию минуту
узнали (да и то
не можем разобрать, врут это или правду говорят), что наша затея, кроме нового фасона, заключает в себе и еще нечто, а до сих пор мы думали, что это положительным образом только фасон.
Без него корнеты шагу ступить
не могут, хотя
знают его только по слухам и устным рассказам других корнетов.
Если, например, приучить молодых людей к чтению сонников, или к ежедневному рассмотрению девицы Гандон (сам
не видел, но из газет очень довольно
знаю), или же, наконец, занять их исключительно вытверживанием азбуки в том первоначальном виде, в каком оную изобрел Таут, то умы их будут дремотствовать, но дремотствовать деятельно.
Причина же сему явная та:
не зная наук, поселянин о многом
не догадывается, а многого и совсем
не разумеет.
Не знаю, как другие, но я поступил бы прямо и откровенно, то есть сказал бы: все сие навсегда прекратить!
Я прочитал до конца, но что после этого было —
не помню.
Знаю, что сначала я ехал на тройке, потом сидел где-то на вышке (кажется, в трактире, в Третьем Парголове), и угощал проезжих маймистов водкой. Сколько времени продолжалась эта история: день, месяц или год, — ничего неизвестно. Известно только то, что забыть я все-таки
не мог.
Не знаю, как долго я после того спал, но, должно быть, времени прошло
не мало, потому что я видел во сне целый роман.
И бог
знает, чего-чего
не припомнилось мне по этому случаю.
В следующую за пропажей председателя ночь я видел свой первый страшный сон. Сначала мне представлялось, что нашего председателя возят со станции на станцию и,
не выпуская из кибитки, командуют: лошадей! Потом, виделось, что его обронили в снег…"Любопытно бы
знать, — думалось мне, — отроют ли его и скажет ли он: мама! как тот почтительный младенец, о котором некогда повествовала моя няня?"
И так как походом делать было нечего, то хитрый старик, тогда еще, впрочем, полный надежд юноша, воспользовался простотой своего друга и предложил играть в плевки (игра, в которой дедушка поистине
не знал себе победителя).
И действительно, тотчас же после обеда брюхан и мой левый сосед сидят уже за ералашем и дружелюбнейшим образом козыряют до глубокой ночи. И кто же
знает? если за брюханом есть конфета, то
не считается ли за моим левым соседом целого пирога?
Не знаю, говорит, что и подумать, коханый мой Петрусь (это она попольски его Петрусем называла), я же без тебя
не могу жить, а потому и выезжаю завтрашнего числа к тебе".
Таким образом, реальность моих сновидений
не может подлежать сомнению. Если я сам лично и никого
не обокрал, а тем менее лишил жизни, то, во всяком случае, имею полное основание сказать: я там был, мед-пиво пил, по усам текло… а черт его
знает, может быть, и в рот попало!
Я сказал это нарочно, ибо
знал, что одно упоминовение имени сестрицы Машеньки выведет сестрицу Дашеньку из себя. И действительно, Дарья Ивановна немедленно понеслась на всех парусах. Уж лучше первого встречного наемника, чем Марью Ивановну. Разбойник с большой дороги — и у того сердце мягче, добрее, нежели у Марьи Ивановны. Марья Ивановна! да разве
не ясно, как дважды два — четыре, что она способна насыпать яду, задушить подушками, зарубить топором!
Хотя я и
знаю, что Прокоп проедает свое последнее выкупное свидетельство, но покуда он еще
не проел его, он сохраняет все внешние признаки человека достаточного, живущего в свое удовольствие.
Кто
знает,
не было ли бы мое тело в таком случае погребено где-нибудь на острове Голодае?
Я вижу, что преступление, совершенное в минуту моей смерти,
не должно остаться бесследным. Теперь уже идет дело о другом, более тяжелом преступлении, и кто
знает, быть может, невдолге этот самый Андрей…
Не потребуется ли устранить и его, как свидетеля и участника совершенных злодеяний? А там Кузьму, Ивана, Петра? Душа моя с негодованием отвращается от этого зрелища и спешит оставить кабинет Прокопа, чтобы направить полет свой в людскую.
— А
знаете ли вы, сударь, русскую пословицу:"С сильным
не борись, с богатым
не тянись"? — вопрошает наконец Прокоп, останавливаясь перед молодым человеком.
— И за всем тем намерений своих изменить
не могу-с. Я отнюдь
не скрываю от себя трудностей предстоящей мне задачи; я
знаю, что мне придется упорно бороться и многое преодолевать; но — ma foi! [клянусь!] — я надеюсь! И поверите ли, прежде всего, я надеюсь на вас! Вы сами придете мне на помощь, вы сами снимете с меня часть того бремени, которое я так неохотно взял на себя нести!
Прокоп был вне себя; он, как говорится, и рвал и метал. Я всегда
знал, что он ругатель по природе, но и за всем тем был изумлен. Таких ругательств, какие в эту минуту расточали уста его, я, признаюсь, даже в соединенном рязанско-тамбовско-саратовско-воронежском клубе
не слыхивал.
— Ну, а я"Маланьи"
не писал и никакой земли безвозмездно
не отдавал, а потому, как оно там —
не знаю. И поронцы похулить
не хочу, потому что без этого тоже нельзя. Сечь — как
не сечь; сечь нужно! Да сам-то я, друг ты мой любезный, поротым быть
не желаю!
— И отчего это у нас ничего
не идет! — вдруг как-то нечаянно сорвалось у меня с языка, — машин накупим —
не действуют; удобрения накопим видимо-невидимо —
не родит земля, да и баста!
Знаешь что? Я так думаю, чем машины-то покупать, лучше прямо у Донона текущий счет открыть — да и покончить на этом!
— А зачем нам? Жить бы только припеваючи да
не знать горя-заботушки чего еще нужно?
И что всего страннее, даже мужик, в качестве искони обкладываемого лица, долженствовавший
знать до тонкости все последствия обложения, — и тот никогда
не возвышался до мысли, что, чем более его обложат, тем больше выйдет из этого для него якобы прав.
Я уж
не раз порывался к Прелестнову с тех пор, как приехал в Петербург, но меня удерживала свойственная всем провинциалам застенчивость перед печатным словом и его служителями. Нам и до сих пор еще кажется, что в области печатного слова происходит что-то вроде священнодействия, и мы были бы до крайности огорчены, если бы
узнали за достоверное, что в настоящее время это дело упрощено до того, что стоит только поплевать на перо, чтобы вышла прелюбопытнейшая передовая статья.
Сапожник обязуется шить непременно сапоги, а
не подобие сапогов, и, чтобы достигнуть этого, непременно должен
знать, как взять в руки шило и дратву.
Ибо мы
не знаем, действительно ли прекрасно для читателя то, что мы считаем прекрасным для себя.
В фельетоне газеты"Пенкосниматель нараспашку"сказано:"
Не знаю, как вы, читатель, но я преисполнен веры в будущее.
Вот почему благоразумные люди
не вызывают бурь, а опасаются их: они
знают, что стоит подуть жестокому аквилону — и их уж нет!