Неточные совпадения
— Это от Изюма-то, через Купянку, Валуйки
да в Острогожск!
Да тут, батюшка, хлеба одного столько,
что ахнешь! Опять: конопель, пенька, масло, скот, кожи!
Да ты пойми: ведь в Изюме-то окружный суд! Члены суда будут ездить! судебные следователи! судебные пристава! Твое же острогожское имение описывать поедут!
—
Ты не видал Шнейдер! чудак!
Чего же
ты ждешь! Желал бы я знать, зачем
ты приехал! Boulotte…
да ведь это перл! Comme elle se gratte les hanches et les jambes… sapristi! [Как она чешет себе бедра и ноги… черт побери!] И он не видел!
— Ну, это уж
ты трудись, а я — слуга покорный! Думать там! соображать! Какая же это будет жизнь, коли меня на каждом шагу думать заставлять будут? Нет, брат,
ты прост-прост, а тоже у
тебя в голове прожекты… тово!
Да ты знаешь ли,
что как только мы начнем думать — тут нам и смерть?!
— А вон того видите — вон,
что рот-то разинул, — он, батюшка, перед самою эмансипацией всем мужикам вольные дал,
да всех их к купцу на фабрику и закабалил. Сколько деньжищ от купца получил,
да мужицкие дома продал,
да скотину, а земля-то вся при нем осталась… Вот
ты и смотри,
что он рот разевает, а он операцию-то эту в лучшем виде устроил! — снова нашептывает сосед с правой руки.
—
Чего финиссе! Вот выпить с
тобой — я готов,
да и то чтоб бутылка за семью печатями была! А других делов иметь не согласен! Потому,
ты сейчас: либо конфект от Эйнема подаришь, либо пирогом с начинкой угостишь! Уж это верно!
—
Да опомнись
ты!
чего тебе от меня еще нужно! Сколько
ты денег высосал! сколько винища одного вылакал! На-тко с
чем еще пристал: Аннушку ему предоставь! Ну,
ты умный человек! ну, скажи же
ты мне, как я могу его принудить уступить
тебе Аннушку? Умный ли
ты человек или нет?
—
Да ты видел,
что ли, как я украл?
Я не стану описывать дальнейшего разговора. Это был уж не разговор, а какой-то ни с
чем не сообразный сумбур, в котором ничего невозможно было разобрать, кроме:"пойми же
ты!",
да"слыхано ли?",
да"держи карман, нашел дурака!"Я должен, впрочем, сознаться,
что требования адвоката были довольно умеренны и
что под конец он даже уменьшил их до восьмидесяти тысяч. Но Прокоп, как говорится, осатанел: не идет далее десяти тысяч — и баста. И при этом так неосторожно выражается,
что так-таки напрямки и говорит...
—
Да ты, с маймистами-то пьянствуя, видно, не слыхал,
что на свете делается! Сами себя, любезный друг, обкладываем! Сами в петлю лезем! Солдатчину на детей своих накликаем! Новые налоги выдумываем! Нет,
ты мне скажи — глупость-то какая!
— Ну, а я"Маланьи"не писал и никакой земли безвозмездно не отдавал, а потому, как оно там — не знаю. И поронцы похулить не хочу, потому
что без этого тоже нельзя. Сечь — как не сечь; сечь нужно!
Да сам-то я, друг
ты мой любезный, поротым быть не желаю!
— Как
что! чудак
ты!
Да просто возьмут
да и скажут: мы, скажут, сделали удовольствие, обложили себя,
что называется, вплотную, а теперь, дескать, и вы удовольствие сделайте!
— То-то! то-то! время"Маланий", брат, нынче прошло! Ну
да, впрочем, не в том дело. Я очень рад
тебя видеть, но теперь некогда: надо корреспонденцию разбирать. Кстати: из Кишинева пишут,
что там в продолжение целого часа было видимо северное сияние… каков фактец!
— А я еще предупреждал
тебя! — укорял он меня, — говорил я
тебе,
что расплываться не следует!
Да забудь же
ты хоть на несколько часов о"Маланье"!
— Ах, душа моя, как
ты, однако ж, горяч! Ведь это, наконец, невозможно! — укорил меня Менандр. — Тайный советник Прутков!
да знаешь ли
ты,
что это один из либеральнейших людей нашего времени!
что, быть может, он сам на днях получит разом три предостережения!
— Послушай, друг мой! — сказал я, — обстоятельства привели
тебя в лагерь пенкоснимателей — это очень прискорбно, но делать нечего, от судьбы, видно, не уйдешь. Но зачем
ты непременно хочешь быть разбойником? Снимал бы себе
да снимал пенки в тиши уединения — никто бы и не подумал препятствовать
тебе! Но
ты хочешь во
что бы то ни стало отнимать жизнь!! Воля твоя, а это несправедливо.
—
Да ты знаешь ли, — сказал он, —
что на этих днях в Калуге семнадцать гимназистов повесились?
— Умница-то какая — вот
ты что скажи! С губернатором ли сцепиться, на земском ли собрании кулеврину подвести — на все первый человек!
Да что Петр Иванович — этому, по крайней мере, было с
чего сходить — а вот
ты что скажи; с
чего Хлобыстовский, Петр Лаврентьевич, задумываться стал?
—
Да, душа моя. Я решился принять. Ce n'est pas le bout du monde, j'en conviens, mais en attendant, c'est assez joli… [Это не бог весть
что, согласен, но в ожидании лучшего это недурно…] Я на
тебя надеюсь!
Ты будешь содействовать мне! C'est convenu! [По рукам!] Впрочем, отсюда мы отправляемся ужинать к Донону, и, разумеется,
ты с нами!
— Ах, черт подери! Это все
ты, шут гороховый! — обозлился Прокоп, — и охота нам с отчаянным связываться!
Да говори толком, оглашенный,
что такое случилось?
— И я… и
ты… ну
да! Ну, и
ты!
Ты вспомни-ка,
что ты с Базаровым, лежа на траве, разговаривал!
— Ну, это
ты врешь! Этого я не говорил! Ишь ведь
что вспомнил! ах
ты, сделай милость!
Да не то
что одна комиссия, а десять комиссий меня позови передо всеми один ответ: знать не знаю, ведать не ведаю! Нет, брат, я ведь травленный! Меня тоже нескоро на кривой-то объедешь!
— Если бы хоть одну дорогу дали, — открывался он мне, — уж как бы, кажется, на душе легко было. Ну вот, ей-богу… ну, ей-же-ей, простил бы! А то ведь как на смех: жид придет — бери! Бери! владай!
что угодно делай! А свой брат, дворянин, явится — "
да ты знаешь ли, из
чего рельсы-то делаются?!". Каково это слушать-то!
— Теперь я уж привык, — жаловался мне Петр Иваныч, а первое время, как стал он обходы-то эти кругом меня делать, — веришь ли, я чуть с ума не сошел!"Как, говорю: разве не
ты… помнишь?"–"Точно так, говорит, я-с. Только я совсем не против вас действовал. Видел я тогда,
что и они горячатся,
да и вы горячитесь… Ну, вот, чтоб отвести им глаза, я и сделал диверсию-с…"
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
И вот ввели в семью чужую… //
Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! //
Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.