Неточные совпадения
Что же бы вы думали? Едем мы однажды
с Иваном Петровичем на следствие: мертвое тело нашли неподалеку от фабрики. Едем мы это мимо фабрики и разговариваем меж себя, что вот подлец, дескать, ни на какую штуку не лезет. Смотрю я, однако,
мой Иван Петрович задумался, и как я в него веру большую имел, так и думаю: выдумает он что-нибудь, право выдумает. Ну, и выдумал. На другой день, сидим мы это утром и опохмеляемся.
У меня семь душ… без земли-с, и только они, одни они поддерживают
мое бренное существование!..
Вслед за сим в
мою комнату ввалилась фигура высокого роста, в дубленом овчинном полушубке и
с огромными седыми усами, опущенными вниз. Фигура говорила очень громким и выразительным басом, сопровождая свои речения приличными жестами. Знаков опьянения не замечалось ни малейших.
— Да-с; это так, это точно, что блудный сын — черт побери! Жизнь
моя, так сказать, рраман и рраман не простой, а этак Рафаила Михайлыча Зотова [11],
с танцами и превращениями и великолепным фейерверком — на том стоим-с! А
с кем я имею удовольствие беседовать?
— Ну-с, так вот здесь все
мои капиталы!.. То есть, кроме тех, которые хранятся вот в этом ломбарде!
А харя-то какая, если б вы знали! точно вот у
моего Прошки, словно антихрист на ней
с сотворения мира престол имел!
— Ре-ко-мен-да-цшо! А зачем, смею вас спросить, мне рекомендация? Какая рекомендация?
Моя рекомендация вот где! — закричал он, ударя себя по лбу. — Да, здесь она, в житейской
моей опытности! Приеду в Крутогорск, явлюсь к начальству, объясню, что мне нужно… ну-с, и дело в шляпе… А то еще рекомендация!.. Эй, водки и спать! — прибавил он совершенно неожиданно.
Пробыли они таким манером
с полчаса и пошли домой уж повеселее. Не то чтоб «Евсигней Федотыч», или «Прасковья Михайловна», а «Евсигнеюшка, голубчик», «Параша, жись ты
моя» — других слов и нет.
Задаром-с, совсем задаром, можно сказать, из уважения к вам, что как вы
мои начальники были, ласкали меня — ну, и у нас тоже не бесчувственность, а чувство в сердце обитает-с.
Тут начался длинный ряд подвигов, летопись которых была бы весьма интересна, если б не имела печального сходства
с тою, которую я имел честь рассказать вам, читатель, в одном из прежних
моих очерков.
Княжна
с ужасом должна сознаться, что тут существуют какие-то смутные расчеты, что она сама до такой степени embourbée, что даже это странное сборище людей, на которое всякая порядочная женщина должна смотреть совершенно бесстрастными глазами, перестает быть безразличным сбродом, и напротив того, в нем выясняются для нее совершенно определительные фигуры, между которыми она начинает уже различать красивых от уродов, глупых от умных, как будто не все они одни и те же — о, mon Dieu, mon Dieu! [о, боже
мой, боже
мой! (франц.)]
Я даже
с гордостью сознаюсь, что когда на театре автор выводит на первый план русского мужичка и рекомендует ему отхватать вприсядку или же, собрав на сцену достаточное число опрятно одетых девиц в телогреях, заставляет их оглашать воздух звуками русской песни, я чувствую, что в сердце
моем делается внезапный прилив, а глаза застилаются туманом, хотя, конечно, в камаринской нет ничего унылого.
Подали по
моему приказанию кружку квасу, к которой старик припал
с видимым наслаждением.
"Отвещал ей старец праведный:"Ты почто хощеши, раба, уведати имя
мое? честно имя
мое, да и грозно вельми; не вместити его твоему убожеству; гладну я тебя воскормил, жаждущу воспоил, в дебрех, в вертепах тебя обрел — иди же ты, божья раба,
с миром, кресту потрудися! уготовано тебе царство небесное, со ангели со архангели,
с Асаком-Обрамом-Иаковом — уготована пища райская, одежда вовеки неизносимая!"
Повстречался
с ней тут младый юнош прекрасный (а и был он тот самый злохитрый слуга сатанин), он снимал перед ней свою шапочку, ниже пояса старице кланялся, ласковые речи разговаривал:"Уж ты, матушка ли
моя свет-Пахомовна истомилася ты во чужой во сторонушке, истомилася-заблудилася, настоящую праву дороженьку позапамятовала!"
Я люблю эту бедную природу, может быть, потому, что, какова она ни есть, она все-таки принадлежит мне; она сроднилась со мной, точно так же как и я сжился
с ней; она лелеяла
мою молодость, она была свидетельницей первых тревог
моего сердца, и
с тех пор ей принадлежит лучшая часть меня самого.
— Это ты, сударь, хорошо делаешь, что папыньку
с мамынькой не забываешь… да и хорошо ведь в деревне-то! Вот
мои ребятки тоже стороною-то походят-походят, а всё в деревню же придут! в городе, бат, хорошо, а в деревне лучше. Так-то, сударь!
— Вестимо, не прежние годы! Я, сударь, вот все
с хорошим человеком посоветоваться хочу. Второй-ет у меня сын, Кузьма Акимыч, у графа заместо как управляющего в Москве, и граф-то его, слышь, больно уж жалует. Так я, сударь, вот и боюсь, чтоб он Ванюшку-то
моего не обидел.
— Что станешь
с ним, сударь, делать! Жил-жил, все радовался, а теперь вот ко гробу мне-ка уж время, смотри, какая у нас оказия вышла! И чего еще я, сударь, боюсь: Аким-то Кузьмич человек ноне вольной, так Кузьма-то Акимыч, пожалуй, в купцы его выпишет, да и деньги-то
мои все к нему перетащит… А ну, как он в ту пору, получивши деньги-то, отцу вдруг скажет:"Я, скажет, папынька, много вами доволен, а денежки, дескать, не ваши, а
мои… прощайте, мол, папынька!"Поклонится ему, да и вон пошел!
— Вот, милостивый государь, каким я, по неимуществу
моему, грубостям подвержена, — сказала Музовкина, нисколько не конфузясь, — конечно, по-християнски я должна оставить это втуне, но не скрою от вас, что если бы не была я разлучена
с другом
моим Федором Гаврилычем, то он, без сомнения, защитил бы меня от напрасных обид…
Родители
мои, царство им небесное, были происхождения очень хорошего, и имели в здешнем месте своих собственных десять душ-с.
Был тут, в этом полку, один поручик; покорыствовался он, сударь, на
мое родительское достояние и вовлек меня
с собою в любовь.
Тогда я, заявивши пред добрыми людьми о
моей невинности, хоша, как християнка, в душе и простила Анфисе Ивановне ее обиду, однако, как дворянка, не могла свое звание позабыть и стала искаться на ней судом в личной обиде-с…
— Выиграла я или не выиграла, это дело стороннее-с, а должна же я была за оскорбление
моей чести вступиться, потому что друга
моего Федора Гаврилыча со мной нет, и следственно, защитить меня, сироту, некому…
— В настоящее время, пришедши в преклонность
моих лет, я, милостивый государь, вижу себя лишенною пристанища. А как я,
с самых малых лет, имела к божественному большое пристрастие, то и хожу теперь больше по святым монастырям и обителям, не столько помышляя о настоящей жизни, сколько о жизни будущей…
Забиякин (Живновскому). И представьте себе, до сих пор не могу добиться никакого удовлетворения. Уж сколько раз обращался я к господину полицеймейстеру; наконец даже говорю ему: «Что ж, говорю, Иван Карлыч, справедливости-то, видно, на небесах искать нужно?» (Вздыхает.) И что же-с? он же меня, за дерзость, едва при полиции не заарестовал! Однако, согласитесь сами, могу ли я оставить это втуне! Еще если бы честь
моя не была оскорблена, конечно, по долгу християнина, я мог бы, я даже должен бы был простить…
Разбитной (смотря на него
с изумлением, в сторону). Вот пристал! (Громко.) Нет, это дедушка того Желвакова… (К Налетову.) Et voici notre existence, mon cher! tous les jours nous sommes exposés aux sottes questions de ce tas de gens qui puent, mais qui puent… pouah! [Вот каково наше существование, дорогой
мой! каждый день нас осаждает глупыми вопросами эта толпа людей, от которых воняет, так воняет… фу! (франц.)]
Живновский (вступаясь в разговор). Вот вы изволили давеча выразиться об ананасах… Нет, вот я в Воронеже, у купца Пазухина видел яблоки — ну, это точно что
мое почтение! Клянусь честью,
с вашу голову каждое будет! (Налетову.) Хотите, я семечек для вас выпишу?
Хоробиткина. Ваше сиятельство! довольно, если я вам осмелюсь доложить, что муж
мой… но нет-с, я не могу это выговорить-с.
Забиякин. Ваше сиятельство изволите говорить: полицеймейстер! Но неужели же я до такой степени незнаком
с законами, что осмелился бы утруждать вас, не обращавшись прежде
с покорнейшею
моею просьбой к господину полицеймейстеру! Но он не внял
моему голосу, князь, он не внял голосу оскорбленной души дворянина… Я старый слуга отечества, князь; я, может быть, несколько резок в
моей откровенности, князь, а потому не имею счастия нравиться господину Кранихгартену… я не имею утонченных манер, князь…
Змеищев (зевая). Ну, а коли так, разумеется, что ж нам смотреть на него, выгнать, да и дело
с концом. Вам, господа, они ближе известны, а
мое мнение такое, что казнить никогда не лишнее; по крайней мере, другим пример. Что, он смертоубийство, кажется, скрыл?
Рыбушкин. Цыц, Машка! я тебе говорю цыц! Я тебя знаю, я тебя вот как знаю… вся ты в мать, в Палашку, чтоб ей пусто было! заела она меня, ведьма!.. Ты небось думаешь, что ты
моя дочь! нет, ты не
моя дочь; я коллежский регистратор, а ты титулярного советника дочь… Вот мне его и жалко; я ему это и говорю… что не бери ты ее, Сашка, потому она как есть всем естеством страмная, вся в Палагею… в ту… А ты, Машка, горло-то не дери, а не то вот
с места не сойти — убью; как муху, как моль убью…
"Скучно! крупные капли дождя стучат в окна
моей квартиры; на улице холодно, темно и грязно; осень давно уже вступила в права свои, и какая осень! Безобразная, гнилая,
с проницающею насквозь сыростью и вечным туманом, густою пеленой встающим над городом…
А всему виной
моя самонадеянность… Я думал, в кичливом самообольщении, что нет той силы, которая может сломить энергию мысли, энергию воли! И вот оказывается, что какому-то неопрятному, далекому городку предоставлено совершить этот подвиг уничтожения. И так просто! почти без борьбы! потому что какая же может быть борьба
с явлениями, заключающими в себе лишь чисто отрицательные качества?
La question ainsi carrément posée, [На вопрос, так прямо поставленный (франц.).] писец молчит и переминается
с ноги на рогу. Приятель
мой — во всем блеске заслуженного торжества.
Где-то вы, друзья и товарищи
моей молодости? Ведете ли, как и я, безрадостную скитальческую жизнь или же утонули в отличиях, погрязли в почестях и
с улыбкой самодовольствия посматриваете на бедных тружеников, робко проходящих мимо вас
с понуренными головами? Многие ли из вас бодро выдержали пытку жизни, не смирились перед гнетущею силою обстоятельств, не прониклись духом праздности, уныния и любоначалия?
Боже! да это они, они,
мои девочки,
с их звонким смехом,
с их непринужденною веселостью,
с их вьющимися черными локонами!
— Я бы еще не так тебе рожу-то насалил! — произнес
мой товарищ
с звонким хохотом, радуясь претерпенному Оськой поражению.
— А я еще утрось из дому убег, будто в ряды, да вот и не бывал
с тех самых пор… то есть
с утра
с раннего, — прибавил он, и вдруг, к величайшему
моему изумлению, пискливым дискантом запел: — "На заре ты ее не буди…"[48]
Надо сказать, что я несколько трушу Гриши, во-первых, потому, что я человек чрезвычайно мягкий, а во-вторых, потому, что сам Гриша такой бесподобный и бескорыстный господин, что нельзя относиться к нему иначе, как
с полным уважением. Уже дорогой я размышлял о том, как отзовется о
моем поступке Гриша, и покушался даже бежать от
моего спутника, но не сделал этого единственно по слабости
моего характера.
"Христос воскрес!" — звучат колокола, вдруг загудевшие во всех углах города;"Христос воскрес!" — журчат ручьи, бегущие
с горы в овраг;"Христос воскрес!" — говорят шпили церквей, внезапно одевшиеся огнями;"Христос воскрес!" — приветливо шепчут вечные огни, горящие в глубоком, темном небе;"Христос воскрес!" — откликается мне давно минувшее
мое прошлое.
Я еще вчера явственно слышал, как жаворонок, только что прилетевший
с юга, бойко и сладко пропел мне эту славную весть, от которой сердце
мое всегда билось какою-то чуткою надеждой. Я еще вчера видел, как добрая купчиха Палагея Ивановна хлопотала и возилась, изготовляя несчетное множество куличей и пасх, окрашивая сотни яиц и запекая в тесте десятки окороков.
Палагея Ивановна высокая и полная женщина; должно полагать, что смолоду она была красавицей, потому, во-первых, что черты лица ее и доселе говорят еще о прошедшей красоте, а во-вторых, потому, что женщина
с истинно добрым сердцем, по мнению
моему, должна, непременно должна быть красавицей.
С той минуты, как я вхожу в ее двор,
моя хандра исчезает мгновенно.
Но дети так тесно обступают меня, что я не имею никакой возможности пробраться к
моей хозяйке. Они громко и деспотически требуют гривенника на пряники, который и получают
с знаками всеобщего и шумного удовольствия.
Меня усаживают подле старика, хотя мне скорее желалось бы побыть
с молодушками;
с другой стороны, молодушки, по всем вероятиям, подметили
мою кислую физиономию, потому что я вижу, как они смеются втихомолку.
Я выхожу в другую комнату, но и там мне не весело. Есть какой-то скверный червяк, который сосет
мою грудь и мешает предаваться общему веселью. Я сижу
с четверть часа еще и ухожу от Палагеи Ивановны.
Повторяю вам, вы очень ошибаетесь, если думаете, что вот я призову мужика, да так и начну его собственными руками обдирать… фи! Вы забыли, что от него там бог знает чем пахнет… да и не хочу я совсем давать себе этот труд. Я просто призываю писаря или там другого, et je lui dis:"Mon cher, tu me dois tant et tant", [и я ему говорю «Дорогой
мой, ты мне должен столько то и столько то» (франц.).] — ну, и дело
с концом. Как уж он там делает — это до меня не относится.
Я человек холостой — j'ai besoin d’une belle; [мне необходима красивая женщина (франц.).] я человек
с высшими, просвещенными взглядами — нужно, чтоб мысль
моя была покойна и не возмущалась ни бедностью, ни какими-нибудь недостатками — иначе какой же я буду администратор?
«Везде, говорит, был; на вас только и надежда; нигде суда нет!» Вот, видите ли, он даже не понимает, что я не для того тут сижу, чтоб ихние эти мелкие дрязги разбирать;
мое дело управлять ими, проекты сочинять, pour leur bien, наблюдать, чтоб эта машина как-нибудь не соскочила
с рельсов — вот
моя административная миссия.