Неточные совпадения
Губерния наша дальняя, дворянства этого нет, ну, и
жили мы тут как у Христа за пазушкой; съездишь, бывало, в
год раз в губернский город, поклонишься чем бог послал благодетелям и знать больше ничего не хочешь.
Жил он в пустыне более сорока
лет,
жил в строгости и тесноте великой, и столько полюбилось ему ее безмолвие, что без слез даже говорить об ней не мог.
Если б большая часть этого потомства не была в постоянной отлучке из дому по случаю разных промыслов и торговых дел, то, конечно, для помещения его следовало бы выстроить еще по крайней мере три такие избы; но с Прохорычем
живет только старший сын его, Ванюша, малый
лет осьмидесяти, да бабы, да малые ребята, и весь этот люд он содержит в ежовых рукавицах.
— Уговорила меня, сударь, к себе тутошняя одна помещица к ней переселиться:"
Живите, говорит, при мне, душенька Марья Петровна, во всем вашем спокойствии; кушать, говорит, будете с моего стола; комната вам будет особенная; платьев в
год два ситцевых и одно гарнитуровое, а занятия ваши будут самые благородные".
И
жила я у ней таким манером
лет пять, и точно, грех сказать, кроме хорошего, обиды от нее никакой не видала.
Прожила я таким родом и у Дарьи Григорьевны три
года с лишком и обиды для себя никакой от них не видала.
Живновский. Надо, надо будет скатать к старику; мы с Гордеем душа в душу
жили… Однако как же это? Ведь Гордею-то нынче было бы под пятьдесят, так неужто дедушка его до сих пор на службе состоит? Ведь старику-то без малого сто
лет, выходит. Впрочем, и то сказать, тогда народ-то был какой! едрёный, коренастый! не то что нынче…
— Рекомендую вам! Иван Семеныч Фурначев, сын статского советника Семена Семеныча Фурначева [60], который, двадцать
лет живя с супругой, не имел детей, покуда наконец, шесть
лет тому назад, не догадался съездить на нижегородскую ярмарку. По этому-то самому Иван Семеныч и слывет здесь больше под именем антихриста… А что, Иван Семеныч, подсмотрел ты сегодня после обеда, как папка деньги считает?
Прошло уж
лет пятнадцать с тех пор, как мы не видались, и я совершенно нечаянно, находясь по службе в Песчанолесье, узнал, что Лузгин
живет верстах в двадцати от города в своей собственной усадьбе.
— А женился я, братец, вот каким образом, — сказал Лузгин скороговоркой, —
жила у соседей гувернантка, девочка
лет семнадцати; ну, житье ее было горькое: хозяйка капризная, хозяин сладострастнейший, дети тупоголовые… Эта гувернантка и есть жена моя… понимаешь?
— А что господа? Господа-то у них, может, и добрые, да далече
живут, слышь. На селе-то их
лет, поди, уж двадцать не чуть; ну, и прокуратит немец, как ему желается.
Года три назад, бают, ходили мужики жалобиться, и господа вызывали тоже немца — господа, нече сказать, добрые! — да коли же этака выжига виновата будет! Насказал, поди, с три короба: и разбойники-то мужики, и нерадивцы-то! А кто, как не он, их разбойниками сделал?
Помню я свое детство, помню и родителя, мужа честна и праведна;
жил он
лет с семьдесят,
жил чисто, как младенец, мухи не изобидел и многая возлюбил…
Прожили мы в этом спокойствии
года три; все это время я находился безотлучно при Асафе, по той причине, что должен был еще в вере себя подкрепить, да и полюбил он меня крепко, так что и настоятельство мне передать думал.
— Ты, — говорит, — вот семьдесят
годов здесь
живешь, а какой от тебя святой вере прибыток?
— Как не живы —
живут; только один-от, на старости
лет, будто отступился, стал вино пить, табак курить; я, говорит, звериному образу подражать не желаю, а желаю, говорит, с хорошими господами завсегда компанию иметь; а другой тоже прощенья приезжал ко мне сюда просить, и часть мою, что мне следовало, выдал, да вот и племянницу свою подарил… я, сударь, не из каких-нибудь…
И
прожила она, сударь, таким родом
лет за сотню, и хоша под конец жизни очень уж стара была, даже ноги едва волочила, а строгость свою всю соблюдала, так что я и в сорок-то
лет ее, словно маленькая, страшилась.
Даже и об том помышляю, чтобы, на старости
лет, совсем от мирския прелести удалиться, и сказывали мне, будто для того в закамской стороне и места удобные обретаются, и
живут в них старцы великие постники и подражатели; так вы бы, матушка, от странников, в ваши места приходящих, об том узнавали, где тех великих старцев сыскать, и мне бы потом отписали.
—
Жила я таким родом до шестнадцати годков. Родитель наш и прежде каждый
год с ярмонки в скиты езживал, так у него завсегда с матерями дружба велась. Только по один
год приезжает он из скитов уж не один, а с Манефой Ивановной — она будто заместо экономки к нам в дом взята была. Какая она уж экономка была, этого я доложить вашему благородию не умею…
2) Манефа Ивановна Загуменникова, от роду имею тридцать
лет; состою по расколу и
жила в скитах, в обители у игуменьи Магдалины, где пострижена в иноческий образ под именем Маремьяны.
— Да чего больше сказывать-то!
жила я, сударь, в этой обители еще
года с два, ну, конечно, и поприобыкла малость, да и вижу, что супротивничеством ничего не возьмешь, — покорилась тоже. Стали меня «стричься» нудить — ну, и остриглась, из Варвары Варсонофией сделалась: не что станешь делать. В последнее время даже милостыню сбирать доверили, только не в Москву пустили, а к сибирским сторонам…
Да! не мог же я
жить даром столько
лет, не мог же не оставить после себя никакого следа!
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он
живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных
лет // И юный жар и юный бред.
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин
жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он
летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько
жилым покоем, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате
лет десять
жили люди.
— Да так. Я дал себе заклятье. Когда я был еще подпоручиком, раз, знаете, мы подгуляли между собой, а ночью сделалась тревога; вот мы и вышли перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал: не дай господи, как он рассердился! чуть-чуть не отдал под суд. Оно и точно: другой раз целый
год живешь, никого не видишь, да как тут еще водка — пропадший человек!
Он глубоко задумался о том: «каким же это процессом может так произойти, что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А что ж, почему ж и нет? Конечно, так и должно быть. Разве двадцать
лет беспрерывного гнета не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем же
жить после этого, зачем я иду теперь, когда сам знаю, что все это будет именно так, как по книге, а не иначе!»