Неточные совпадения
Казалось бы, это ли не
жизнь! А между тем
все крутогорские чиновники, и в особенности супруги их, с ожесточением нападают
на этот город. Кто звал их туда, кто приклеил их к столь постылому для них краю? Жалобы
на Крутогорск составляют вечную канву для разговоров; за ними обыкновенно следуют стремления в Петербург.
И отпустишь через полчаса. Оно, конечно, дела немного,
всего на несколько минут, да вы посудите, сколько тут вытерпишь: сутки двое-трое сложа руки сидишь, кислый хлеб жуешь… другой бы и жизнь-то
всю проклял — ну, ничего таким манером и не добудет.
— Ты, говорит, думаешь, что я и впрямь с ума спятил, так нет же,
все это была штука. Подавай, говорю, деньги, или прощайся с
жизнью; меня, говорит,
на покаянье пошлют, потому что я не в своем уме — свидетели есть, что не в своем уме, — а ты в могилке лежать будешь.
— Немного-с! всего-то тут
на все пятьдесят целкачей… и это
на всю, сударь,
жизнь!
По тринадцатому году отдали Порфирку в земский суд, не столько для письма, сколько
на побегушки приказным за водкой в ближайший кабак слетать. В этом почти единственно состояли
все его занятия, и, признаться сказать не красна была его
жизнь в эту пору: кто за волоса оттреплет, кто в спину колотушек надает; да бьют-то
всё с маху, не изловчась, в такое место, пожалуй, угодит, что дух вон. А жалованья за
все эти тиранства получал он
всего полтора рубля в треть бумажками.
И в самом деле, как бы ни была грязна и жалка эта
жизнь,
на которую слепому случаю угодно было осудить вас,
все же она
жизнь, а в вас самих есть такое нестерпимое желание жить, что вы с закрытыми глазами бросаетесь в грязный омут — единственную сферу, где вам представляется возможность истратить как попало избыток
жизни, бьющий ключом в вашем организме.
Папенька мой держали меня очень строго, потому что человек в юношестве больше
всего всякими соблазнами, как бы сказать, обуреваем бывает, и хотя сватались за меня даже генералы, но он согласия своего
на брак мой не дал, и осталась я после их смерти (маменька моя еще при
жизни ихней скончались) девицею.
«Несчастненькими» она называет арестантов и, кажется,
всю жизнь свою посвятила
на то, чтоб как-нибудь усладить тесноту и суровость их заключения.
Может ли быть допущена идея о смерти в тот день, когда
все говорит о
жизни,
все призывает к ней? Я люблю эти народные поверья, потому что в них, кроме поэтического чувства, всегда разлито много светлой, успокоивающей любви. Не знаю почему, но, когда я взгляну
на толпы трудящихся, снискивающих в поте лица хлеб свой, мне всегда приходит
на мысль:"Как бы славно было умереть в этот великий день!.."
Эта скачка очень полезна; она поддерживает во мне
жизнь, как рюмка водки поддерживает
жизнь в закоснелом пьянице. Посмотришь
на него: и руки и ноги трясутся, словно
весь он ртутью налит, а выпил рюмку-другую — и пошел ходить как ни в чем не бывало. Точно таким образом и я: знаю, что
на мне лежит долг, и при одном этом слове чувствую себя всегда готовым и бодрым. Не из мелкой корысти, не из подлости действую я таким образом, а по крайнему разумению своих обязанностей, как человека и гражданина.
Впоследствии времени я увидел эту самую женщину
на площади, и, признаюсь вам, сердце дрогнуло-таки во мне, потому что в частной
жизни я все-таки остаюсь человеком и с охотою соболезную
всем возможным несчастиям…
Весною поют
на деревьях птички; молодостью, эти самые птички поселяются
на постоянное жительство в сердце человека и поют там самые радостные свои песни; весною, солнышко посылает
на землю животворные лучи свои, как бы вытягивая из недр ее
всю ее роскошь,
все ее сокровища; молодостью, это самое солнышко просветляет
все существо человека, оно, так сказать, поселяется в нем и пробуждает к
жизни и деятельности
все те богатства, которые скрыты глубоко в незримых тайниках души; весною, ключи выбрасывают из недр земли лучшие, могучие струи свои; молодостью, ключи эти, не умолкая, кипят в жилах, во
всем организме человека; они вечно зовут его, вечно порывают вперед и вперед…
Заметно было, однако ж, что
все эти аналитические стремления составляли в
жизни старика не серьезное убеждение, а род забавы или отдохновения или, лучше сказать, игру casse-tête, [головоломку (франц.).] не имевшую ничего общего с его
жизнью и никогда не прилагавшуюся
на практике.
Да я
на первом слове докажу ему, что
все его затеи не что иное, как грустное черепословие, потому что нам, наконец, не умозрения эти тусклые нужны, а
жизнь, вы понимаете: ж-ж-изнь!..
Нам дела нет до того, что такое этот человек, который стоит перед нами, мы не хотим знать, какая черная туча тяготеет над его совестью, — мы видим, что перед нами арестант, и этого слова достаточно, чтоб поднять со дна души нашей
все ее лучшие инстинкты,
всю эту жажду сострадания и любви к ближнему, которая в самом извращенном и безобразном субъекте заставляет нас угадывать брата и человека со
всеми его притязаниями
на жизнь человеческую и ее радости и наслаждения [67].
— Мне не то обидно, — говорил он почти шепотом, — что меня ушлют — мир везде велик, стало быть, и здесь и в другом месте, везде жить можно — а то вот, что всяк тебя убийцей зовет, всяк пальцем
на тебя указывает! Другой, сударь, сызмальства вор,
всю жизнь по чужим карманам лазил, а и тот норовит в глаза тебе наплевать: я, дескать, только вор, а ты убийца!..
Оглянулся я, сзади ровно знакомые
всё лица: и точно,
все тут были, которых я в свою
жизнь на пагубу настроил.
Много было у нас с ней в этом разговору;
все прежняя прелестная
жизнь смущала, да я, положившись
на ваше родительское благословение, стала ее усиленно к богоугодному делу нудить, а если бы не то, так и в
жизнь бы, кажется, не дозволила: такого твердого нраву девица.
Неточные совпадения
Увы,
на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Однообразный и безумный, // Как вихорь
жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро с ней // Вертится около гостей, // Потом
на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь с нею вальс он продолжает; //
Все в изумленье. Ленский сам // Не верит собственным глазам.
Любви
все возрасты покорны; // Но юным, девственным сердцам // Ее порывы благотворны, // Как бури вешние полям: // В дожде страстей они свежеют, // И обновляются, и зреют — // И
жизнь могущая дает // И пышный цвет, и сладкий плод. // Но в возраст поздний и бесплодный, //
На повороте наших лет, // Печален страсти мертвой след: // Так бури осени холодной // В болото обращают луг // И обнажают лес вокруг.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги
жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как эта глупая луна //
На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во
весь путь молчал.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно,
на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что
всего нужнее человеку наука
жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.