Неточные совпадения
Въезжая в этот город, вы
как будто чувствуете, что карьера ваша здесь кончилась, что вы ничего уже не можете требовать от
жизни, что вам остается только жить в прошлом и переваривать ваши воспоминания.
— Что мне, брат, в твоей
жизни, ты говори дело. Выручать так выручать, а не то выпутывайся сам
как знаешь.
— Так-с; ну, а я отставной подпоручик Живновский… да-с! служил в полку — бросил; жил в имении — пропил! Скитаюсь теперь по бурному океану
жизни,
как челн утлый, без кормила, без весла…
Однако не вдруг и не без труда досталось ему это завидное положение. Он,
как говорят его почтенные сограждане, произошел всю механику
жизни и вышел с честью из всех потасовок, которыми судьбе угодно было награждать его.
И в самом деле,
как бы ни была грязна и жалка эта
жизнь, на которую слепому случаю угодно было осудить вас, все же она
жизнь, а в вас самих есть такое нестерпимое желание жить, что вы с закрытыми глазами бросаетесь в грязный омут — единственную сферу, где вам представляется возможность истратить
как попало избыток
жизни, бьющий ключом в вашем организме.
Но мало-помалу и эта докучная мысль начинает беспокоить вас реже и реже; вы даже сами спешите прогнать ее,
как назойливого комара, и, к полному вашему удовольствию, добровольно,
как в пуховике, утопаете в болоте провинцияльной
жизни, которого поверхность так зелена, что издали, пожалуй, может быть принята за роскошный луг.
С двадцатипятилетнего возраста, то есть с того времени,
как мысль о наслаждениях
жизни оказалась крайне сомнительною, княжна начала уже думать о гордом страдании и мысленно создавала для себя среди вечно волнующегося океана
жизни неприступную скалу, с вершины которой она, „непризнанная“, с улыбкой горечи и презрения смотрела бы на мелочную суетливость людей.
Так пробыла она несколько минут, и Техоцкий возымел даже смелость взять ее сиятельство за талию: княжна вздрогнула; но если б тут был посторонний наблюдатель, то в нем не осталось бы ни малейшего сомнения, что эта дрожь происходит не от неприятного чувства, а вследствие какого-то странного, всеобщего ощущения довольства,
как будто ей до того времени было холодно, и теперь вдруг по всему телу разлилась
жизнь и теплота.
— Нет, не потому это, Пименыч, — прервал писарь, — а оттого, что простой человек, окроме
как своего невежества, натурального естества ни в
жизнь произойти не в силах. Ну, скажи ты сам,
какие тут, кажется, гласы слышать? известно, трава зябёт, хошь в поле, хошь в лесу — везде одно дело!
— А посиди с нами, касатка; барин добрый, кваску велит дать… Вот, сударь, и Пахомовна,
как не я же, остатнюю
жизнь в странничестве препровождает, — обратился Пименов ко мне, — Да и других много таких же найдется…
Папенька мой держали меня очень строго, потому что человек в юношестве больше всего всякими соблазнами,
как бы сказать, обуреваем бывает, и хотя сватались за меня даже генералы, но он согласия своего на брак мой не дал, и осталась я после их смерти (маменька моя еще при
жизни ихней скончались) девицею.
— В настоящее время, пришедши в преклонность моих лет, я, милостивый государь, вижу себя лишенною пристанища. А
как я, с самых малых лет, имела к божественному большое пристрастие, то и хожу теперь больше по святым монастырям и обителям, не столько помышляя о настоящей
жизни, сколько о
жизни будущей…
Гирбасов. Да, без жены
какая же и
жизнь!
И ведь все-то он этак! Там ошибка
какая ни на есть выдет: справка неполна, или законов нет приличных — ругают тебя, ругают, — кажется, и
жизни не рад; а он туда же, в отделение из присутствия выдет да тоже начнет тебе надоедать: «Вот, говорит, всё-то вы меня под неприятности подводите». Даже тошно смотреть на него. А станешь ему, с досады, говорить: что же, мол, вы сами-то, Яков Астафьич, не смотрите? — «Да где уж мне! — говорит, — я, говорит, человек старый, слабый!» Вот и поди с ним!
Где-то вы, друзья и товарищи моей молодости? Ведете ли,
как и я, безрадостную скитальческую
жизнь или же утонули в отличиях, погрязли в почестях и с улыбкой самодовольствия посматриваете на бедных тружеников, робко проходящих мимо вас с понуренными головами? Многие ли из вас бодро выдержали пытку
жизни, не смирились перед гнетущею силою обстоятельств, не прониклись духом праздности, уныния и любоначалия?
Иду я по улице и поневоле заглядываю в окна. Там целые выводки милых птенцов, думаю я, там любящая подруга
жизни, там чадолюбивый отец, там так тепло и уютно… а я! Я один
как перст в целом мире; нет у меня ни жены, ни детей, нет ни кола ни двора, некому ни приютить, ни приголубить меня, некому сказать мне «папасецка», некому назвать меня «брюханчиком»; в квартире моей холодно и неприветно. Гриша вечно сапоги чистит [47] или папиросы набивает… Господи,
как скучно!
Может ли быть допущена идея о смерти в тот день, когда все говорит о
жизни, все призывает к ней? Я люблю эти народные поверья, потому что в них, кроме поэтического чувства, всегда разлито много светлой, успокоивающей любви. Не знаю почему, но, когда я взгляну на толпы трудящихся, снискивающих в поте лица хлеб свой, мне всегда приходит на мысль:"
Как бы славно было умереть в этот великий день!.."
Тот вдруг
как вскочит:"Вот
как бил! вот
как бил!" — да такую ли ему, сударь, встрепку задал, что тот и
жизни не рад."Коли ты, говорит, не смыслишь, так не в свое дело не суйся!"А за перегородкой-то смех, и всех пуще заливается та самая стряпка, которой он своих собственных три целковых дал.
Эта скачка очень полезна; она поддерживает во мне
жизнь,
как рюмка водки поддерживает
жизнь в закоснелом пьянице. Посмотришь на него: и руки и ноги трясутся, словно весь он ртутью налит, а выпил рюмку-другую — и пошел ходить
как ни в чем не бывало. Точно таким образом и я: знаю, что на мне лежит долг, и при одном этом слове чувствую себя всегда готовым и бодрым. Не из мелкой корысти, не из подлости действую я таким образом, а по крайнему разумению своих обязанностей,
как человека и гражданина.
Старый, заиндевевший чиновник или помещик не может сделаться Печориным; он на
жизнь смотрит с практической стороны, а на терния или неудобства ее
как на неизбежные и неисправимые.
— Нет еще, княжна, — отвечал Корепанов, — Николай Иваныч покамест более познакомился со мной, нежели с здешним обществом… Впрочем, здешнее общество осязательно изобразить нельзя: в него нужно самому втравиться, нужно самому пожить его
жизнью, чтоб узнать его. Здешнее общество имеет свой запах, а свойство запаха,
как вам известно, нельзя объяснить человеку, который никогда его не обонял.
Весною поют на деревьях птички; молодостью, эти самые птички поселяются на постоянное жительство в сердце человека и поют там самые радостные свои песни; весною, солнышко посылает на землю животворные лучи свои,
как бы вытягивая из недр ее всю ее роскошь, все ее сокровища; молодостью, это самое солнышко просветляет все существо человека, оно, так сказать, поселяется в нем и пробуждает к
жизни и деятельности все те богатства, которые скрыты глубоко в незримых тайниках души; весною, ключи выбрасывают из недр земли лучшие, могучие струи свои; молодостью, ключи эти, не умолкая, кипят в жилах, во всем организме человека; они вечно зовут его, вечно порывают вперед и вперед…
Самый ли процесс
жизни нас умаивает, или обстоятельства порастрясут дорогой кости, только сердце вдруг оказывается такое дрябленькое, такое робконькое, что
как начнешь самому о себе откровенно докладывать, так и показывается на щеках, ни с того ни с сего, девический румянец…
— Вы чего смеетесь, бесенята? Женись, брат, женись! Если хочешь кататься
как сыр в масле и если сознаешь в себе способность быть сыром, так это именно масло — супружеская
жизнь! Видишь,
каких бесенят выкормили, да на этом еще не остановимся!..
— Другое дело вот мы, грешные, — продолжал он, не слушая меня, — в нас осталась натура первобытная, неиспорченная, в нас кипит, сударь, этот непочатой ключ
жизни, в нас новое слово зреет… Так
каким же ты образом этакую-то широкую натуру хочешь втянуть в свои мизерные, зачерствевшие формы? ведь это, брат, значит желать протащить канат в игольное ушко! Ну, само собою разумеется, или ушко прорвет, или канат не влезет!
— Или помнишь ли Мочалова в «Гамлете»? Умереть — уснуть… башмаков еще не износила… и этот хохот, захватывающий дыханье в груди зрителя… Вот это
жизнь, это сфера безграничная,
как самое искусство, разнообразная,
как природа!.. А что мы теперь?.. выпьем!..
А она, знаете, ручонки протягивает, глазенки открывает, и глазенки, знаете, томные, влажные: «Eh bien, mon farceur d'homme, as-tu beaucoup gagné ce soir?» [Ну
как, шалопай ты эдакий, много ли выиграл за этот вечер? (франц.)] — «Выиграл,
жизнь ты моя, выиграл, только люби ты меня! любишь, что ли?» А она, знаете,
как кошечка, потянется этак в постельке: «Lioubliou», — говорит… ах! да вы поймите,
как это нежно,
как это воздушно lioubliou!..
— Мастерица она была тоже гривуазные песни петь."Un soir à la barrière"[«Как-то вечером у заставы» (франц.).] выходило у ней так, что пальчики облизать следует… Вот такую
жизнь я понимаю, потому что это
жизнь в полном смысле этого слова! надо родиться для нее, чтобы наслаждаться ею
как следует… А то вот и он, пожалуй, говорит, что живет! — прибавил он, указывая на Рогожкина.
Да я на первом слове докажу ему, что все его затеи не что иное,
как грустное черепословие, потому что нам, наконец, не умозрения эти тусклые нужны, а
жизнь, вы понимаете: ж-ж-изнь!..
Нам дела нет до того, что такое этот человек, который стоит перед нами, мы не хотим знать,
какая черная туча тяготеет над его совестью, — мы видим, что перед нами арестант, и этого слова достаточно, чтоб поднять со дна души нашей все ее лучшие инстинкты, всю эту жажду сострадания и любви к ближнему, которая в самом извращенном и безобразном субъекте заставляет нас угадывать брата и человека со всеми его притязаниями на
жизнь человеческую и ее радости и наслаждения [67].
Находившись, по обязанности, в частом соприкосновении с этим темным и безотрадным миром, в котором, кажется, самая идея надежды и примирения утратила всякое право на существование, я никогда не мог свыкнуться с ним, никогда не мог преодолеть этот смутный трепет, который,
как сырой осенний туман, проникает человека до костей,
как только хоть издали послышится глухое и мерное позвякиванье железных оков, беспрерывно раздающееся в длинных и темных коридорах замка Атмосфера арестантских камор, несмотря на частое освежение, тяжела и удушлива; серовато-желтые лица заключенников кажутся суровыми и непреклонными, хотя, в сущности, они по большей части выражают только тупость и равнодушие; однообразие и узкость форм, в которые насильственно втиснута здесь
жизнь, давит и томит душу.
Не веселая, я вам доложу, эта
жизнь, по той причине, что и говорить будто совсем забыл, и работать не хочется, а
как вспомнишь прошлое, так и теперь бы, пожалуй, хоть мало-мальски так пожил.
Ну, и мир весь за меня стоял: всякому ведомо, что я в
жизнь никого не обидел, исполнял свое крестьянство
как следует, — стало быть, не разбойник и не душегуб был!
"Ты почто, раба,
жизнью печалуешься? Ты воспомни, раба, господина твоего, господина твоего самого Христа спаса истинного!
как пречистые руце его гвоздями пробивали,
как честные нозе его к кипаристу-древу пригвождали, тернов венец на главу надевали,
как святую его кровь злы жидове пролияли… Ты воспомни, раба, и не печалуйся; иди с миром, кресту потрудися; дойдешь до креста кипарисного, обретешь тамо обители райские; возьмут тебя, рабу, за руки ангели чистые, возьмут рабу, понесут на лоно Авраамлее…"
Как поживешь этак в пустыне да приходит иное время, что месяц-другой живого лица не увидишь, так именно страсть можно к такой
жизни получить.
— Да заодно и сам уж промок, — прибавила весело Мавра Кузьмовна, — так вот, отцы вы наши,
как я об нашем деле радею,
каких вам слуг добываю, что из-за рюмки сивухи, а уж не из чего другого, рад
жизнь потерять.
Я, говорит, не за тем век изжила, чтоб под конец
жизни в панёвщицы произойти; мне, говорит, окромя твоего капиталу, тоже величанье лестно, а
какой же я буду человек за твоим за Андрюшкой? — просто последний человек!"На том и порешили, что быть в здешнем месте Андрюшке только наездом и ни во что, без согласия Мавры Кузьмовны, не вступаться.
— Помилуйте, матушка Мавра Кузьмовна, — взмолился Половников, — что ж, значит, я перед господином чиновником могу?.. если бы я теперича сказать что-нибудь от себя возможность имел, так и то, значит, меня бы в шею отселе вытолкали, потому
как мое дело молчать, а не говорить… рассудите же вы, матушка, за что ж я, не будучи, можно сказать, вашему делу причинен, из-за него свою
жизнь терять должон… ведь я, все одно, тамгу свою господину чиновнику оставлю.
Или, быть может, в слезах этих высказывается сожаление о напрасно прожитых лучших годах моей
жизни? Быть может, ржавчина привычки до того пронизала мое сердце, что я боюсь, я трушу перемены
жизни, которая предстоит мне? И в самом деле, что ждет меня впереди? новые борьбы, новые хлопоты, новые искательства! а я так устал уж, так разбит
жизнью,
как разбита почтовая лошадь ежечасною ездою по каменистой твердой дороге!