Неточные совпадения
Проиграешь, бывало, в картишки целую ночь, всё дочиста спустишь — как быть? ну, и
идешь к исправнику.
Это, значит, дело
идет на лад, порешили
идти к заседателю, не будет ли божецкая милость обождать до заработков.
Убиица-то он один, да знакомых да сватовей у него чуть не целый уезд; ты вот и поди перебирать всех этих знакомых, да и преступника-то подмасли, чтоб он побольше народу оговаривал: был, мол, в таком-то часу у такого-то крестьянина? не
пошел ли от него
к такому-то? а часы выбирай те, которые нужно… ну, и привлекай, и привлекай.
Их сиятельство уважили;
пошли они это в другую комнату; целый час он там объяснял: что и как — никому неизвестно, только вышли их сиятельство из комнаты очень ласковы, даже приглашали Ивана Петровича
к себе, в Петербург, служить, да отказался он тем, что скромен и столичного образования не имеет.
Начальство наше все
к нему приверженность большую имело, потому как, собственно, он из воли не выходил и все исполнял до точности:
иди, говорит, в грязь — он и в грязь
идет, в невозможности возможность найдет, из песку веревку совьет, да ею же кого следует и удавит.
Но протоколист ни с места: и не говорит ни слова, и вперед не
идет, словно ноги у него приросли
к полу.
Стала она сначала ходить
к управительше на горькую свою долю жаловаться, а управительшин-то сын молодой да такой милосердый, да добрый; живейшее, можно сказать, участие принял. Засидится ли она поздно вечером — проводить ее
пойдет до дому; сено ли у пономаря все выдет — у отца сена выпросит, ржицы из господских анбаров отсыплет — и все это по сердолюбию; а управительша, как увидит пономарицу, все плачет, точно глаза у ней на мокром месте.
Однако все ему казалось, что он недовольно бойко
идет по службе. Заприметил он, что жена его начальника не то чтоб балует, а так по сторонам поглядывает. Сам он считал себя
к этому делу непригодным, вот и думает, нельзя ли ему как-нибудь полезным быть для Татьяны Сергеевны.
— Тяжелина, ваше благородие, небольшая. Не
к браге, а за святым делом
иду: как же можно, чтоб тяжело было! Известно, иной раз будто солнышко припечет, другой раз дождичком смочит, однако непереносного нету.
Она же по стопам родителей не
пошла, и столь много даже сыздетска
к богу прилепилась, что ни о чем больше не помышляла, разве о том, чтобы младые свои страсти сокрушить и любить единого господа и спаса своего.
Пришла, сударь, по один день зимой
к его келье волчица и хотела старца благочестивого съести, а он только поглядел на нее да сказал:"Почто, зверь лютый, съести мя хощеши?" — и подал ей хлеба, и стала, сударь, волчица лютая яко ягня кротка и
пошла от старца вспять!
— Что станешь с ним, сударь, делать! Жил-жил, все радовался, а теперь вот ко гробу мне-ка уж время, смотри, какая у нас оказия вышла! И чего еще я, сударь, боюсь: Аким-то Кузьмич человек ноне вольной, так Кузьма-то Акимыч, пожалуй, в купцы его выпишет, да и деньги-то мои все
к нему перетащит… А ну, как он в ту пору, получивши деньги-то, отцу вдруг скажет:"Я, скажет, папынька, много вами доволен, а денежки, дескать, не ваши, а мои… прощайте, мол, папынька!"Поклонится ему, да и вон
пошел!
Налетов (в нетерпении останавливаясь посреди залы). Э… однако это просто, терпенья никакого недостает! быка, что ли, они там едят! Даже Разбитной не
идет. (Становится против Хоробиткиной и устремляет на нее свое стеклышко. В сторону.) А недурна! есть над чем позаняться. (Вслух ей.) Э… вы, сударыня, верно, тоже с просьбой
к князю?
Князь Чебылкин (задумчиво). Н-да! ну, поезжай, поезжай! или вот что: ты уж сходи
к ней, скажи, что ей моцион необходим… а то меня-то она, пожалуй, не послушается… Скажи ей, что я сам с ней
пойду пройтись…
Как перед богом, так и перед вашим сиятельством объясняюсь, что ни я, ни товарищи мои не подали
к тому ни малейшего повода, потому что мы
шли, разговаривая тихим манером, как приличествует мирным гражданам, любящим свое отечество…
Забиякин. Засвидетельствовав, как я сказал, нанесенное мне оскорбление, я
пошел к господину полицеймейстеру… Верьте, князь, что не будь я дворянин, не будь я, можно сказать, связан этим званием, я презрел бы все это… Но, как дворянин, я не принадлежу себе и в нанесенном мне оскорблении вижу оскорбление благородного сословия,
к которому имею счастие принадлежать! Я слишком хорошо помню стихи старика Державина...
Дернов. А уж, право, и сам не знаю.
Пойду завтра
к Порфирию Петровичу, паду им в ноги; пусть что хотят со мной делают, а без женитьбы мне невозможно.
Намеднись
к откупщику
посылал, чтоб, по крайности, хошь ведро водки отпустил, так куда тебе: «У нас, говорит, до правленья и касательства никакого нет, а вот, говорит, разве бутылку пива на бедность»…
Иду я это
к секретарю, говорю ему: «Иван Никитич! состоя на службе пятнадцать лет, я хоша не имею ни жены, ни детей, но будучи, так сказать, обуреваем… осмеливаюсь»… ну, и так далее.
Марья Гавриловна. А ты не храбрись! больно я тебя боюсь. Ты думаешь, что муж, так и управы на тебя нет… держи карман! Вот я
к Петру Петровичу
пойду, да и расскажу ему, как ты над женой-то озорничаешь! Ишь ты! бока ему отломаю! Так он и будет тебе стоять, пока ты ломать-то их ему будешь!
Ижбурдин. С казной-то? А вот как:
пошел я, запродавши хлеб-от,
к писарю станового, так он мне, за четвертак, такое свидетельство написал,"то я даже сам подивился. И наводнение и мелководие тут; только нашествия неприятельского не было.
Да с тех-то пор и
идет у них дебош: то женский пол соберет, в горнице натопит, да в чем есть и безобразничает, или зазовет
к себе приказного какого ни на есть ледящего: «Вот, говорит, тебе сто рублев, дозволь, мол, только себя выпороть!» Намеднись один пьянчужка и согласился, да только что они его, сударь, выпустили, он стал в воротах, да и кричит караул.
Так неужто ж эки-то сорванцы лучше нас, стариков! (
К Сокурову.) Так-то вот и ты, паренек, коли будешь родительским благословением брезговать,
пойдет на ветер все твое достояние.
Но в этот великий праздник и Трофим Николаич считает за грех
идти в кабак и отправляется с поздравлением
к разным благодетелям, которых у него очень много в купеческом и мещанском сословии.
— А я, ваше благородие, больше
к слову-с; однако не скрою, что вот нынче
пошел совсем другой сорт чиновников: всё больше молодые, а ведь, истинно вам доложу, смотреть на них — все единственно одно огорченье.
Возьми да и оденься он в белую простыню; дал, знаете, стряпке управительской три целковых, чтоб пропустила куда ему нужно да и
пошел ночью в горницу
к обвиненному.
Подерутся там бабы между собой или свекор войдет в слишком приятные отношения
к снохе — вот и
пойдут в раздел…
Следовательно, все это, что ни существует, оправдывается и исторически, и физиологически, и этнографически… tout va pour le mieux dans le meilleur des mondes, [все
идет к лучшему в этом лучшем из миров (франц.).] как удостоверяет наш общий приятель, доктор Панглосс.
— Jean,
пойдем со мной, — сказала госпожа Фурначева, подходя
к нам, — он, верно, надоедает вам своими глупостями, господа?..
Весною поют на деревьях птички; молодостью, эти самые птички поселяются на постоянное жительство в сердце человека и поют там самые радостные свои песни; весною, солнышко
посылает на землю животворные лучи свои, как бы вытягивая из недр ее всю ее роскошь, все ее сокровища; молодостью, это самое солнышко просветляет все существо человека, оно, так сказать, поселяется в нем и пробуждает
к жизни и деятельности все те богатства, которые скрыты глубоко в незримых тайниках души; весною, ключи выбрасывают из недр земли лучшие, могучие струи свои; молодостью, ключи эти, не умолкая, кипят в жилах, во всем организме человека; они вечно зовут его, вечно порывают вперед и вперед…
— Да просто никакого толку нет-с. Даже и не говорят ничего…
Пошел я этта сначала
к столоначальнику, говорю ему, что вот так и так… ну, он было и выслушал меня, да как кончил я: что ж, говорит, дальше-то? Я говорю:"Дальше, говорю, ничего нет, потому что я все рассказал". — "А! говорит, если ничего больше нет… хорошо, говорит". И ушел с этим, да с тех пор я уж и изымать его никак не мог.
Слушая лекции в школе, вдали от надзора родительского, он хотя твердо помнил советы и наставления, которыми нашпиговали его юную голову, однако,
к величайшему своему изумлению и вполне неприметным для себя образом,
пошел по иному пути.
— О, c'est une tête bien organisée! — замечают мужчины, принимая дипломатический вид, — ça fera son chemin dans le monde… surtout si les dames s'y prennent… [О, это хорошо организованная голова! он проложит себе дорогу в свете… особенно, если за это возьмутся дамы… (франц.)] И вот
пошел дилетант гулять по свету с готовою репутацией!.. Но
к делу.
— Потом домой
пошла, — продолжала Пашенька, — на крылечке посидела, да и
к вам пришла… да ты что меня все расспрашиваешь?.. ты лучше песенку спой. Спой, голубчик, песенку!
Пошли наши по домам; стал и я собираться. Собираюсь, да и думаю:"Господи! что, если летошняя дурость опять ко мне пристанет?"И тут же дал себе зарок, коли будет надо мной такая пагуба —
идти в леса
к старцам душу спасать. Я было и зимой об этом подумывал, да все отца-матери будто жалко.
— Да как же тут свяжешься с эким каверзником? — заметил смотритель, — вот намеднись приезжал
к нам ревизор, только раз его в щеку щелкнул, да и то полегоньку, — так он себе и рожу-то всю раскровавил, и духовника потребовал:"Умираю, говорит, убил ревизор!" — да и все тут. Так господин-то ревизор и не рады были, что дали рукам волю… даже побледнели все и прощенья просить начали — так испужались! А тоже, как
шли сюда, похвалялись: я, мол, его усмирю! Нет, с ним свяжись…
"Ты почто, раба, жизнью печалуешься? Ты воспомни, раба, господина твоего, господина твоего самого Христа спаса истинного! как пречистые руце его гвоздями пробивали, как честные нозе его
к кипаристу-древу пригвождали, тернов венец на главу надевали, как святую его кровь злы жидове пролияли… Ты воспомни, раба, и не печалуйся;
иди с миром, кресту потрудися; дойдешь до креста кипарисного, обретешь тамо обители райские; возьмут тебя, рабу, за руки ангели чистые, возьмут рабу, понесут на лоно Авраамлее…"
Иду я
к Власу, а сам дорогой все думаю: господи ты боже наш! что же это такое с нам будет, коли да не оживет она? Господи! что же, мол, это будет! ведь засудят меня на смерть, в остроге живьем, чать, загибнешь: зачем, дескать, мертвое тело в избе держал! Ин вынести ее за околицу в поле — все полегче, как целым-то миром перед начальством в ответе будем.
Пошел опять
к дедушке Власу.
Кажный-то день всё они
к нам да
к нам, и
пошло у них это бражничанье да хлебосольство, словно кабак какой у нас в доме завелся.
После него все
пошло по-новому. Сперва поселился Мокей зюздинский с бабами, а за ним семей еще боле десятка перетащилось. Старцы наши заметно стали
к ним похаживать, и
пошел у них тут грех и соблазн великий. Что при старике Асафе было общее, — припасы ли, деньги ли, — то при Мартемьяне все врозь
пошло; каждый об том только и помыслу имел, как бы побольше милостыни набрать да поскорее
к любовнице снести.
— Вспомни, мол, ты, — говорю, — что в книгах про пашпорты-то написано! Сам спас Христос истинный сказал: странна мя приимите; а какой же я буду странник, коли у меня пашпорт в руках? С пашпортом-то я
к губернатору во дворец
пойду! А ты не токма что пашпорт, а еще фальшивый сочиняешь!
Пошел я в свою келью, а дорогой у меня словно сердце схватило;
пойду, думаю,
к отцу Мартемьяну; он хошь и не любил меня, а все же старика Асафа, чай, помнит: может, и придумаем с ним что-нибудь на пользу душе.
С тем она меня и отпустила.
Пошел я
к черницам, а они сидят себе сложа руки да песни под нос мурлыкают.
Город С *** [75], о котором
идет речь в этом рассказе, не имеет в себе ничего особенно привлекательного; но местность, среди которой он расположен, принадлежит
к самым замечательным.
— Нет, батюшка ваше благородие, уж коли на то
пошло, так я истинно никакого Афонасья не знаю… Может, злые люди на меня сплётки плетут, потому как мое дело одинокое, а я ни в каких делах причинна не состою… Посещению твоему мы, конечно, оченно ради, однако за каким ты делом
к нам приехал, об эвтом мы неизвестны… Так-то, сударь!
Приедет, бывало,
к ним с ярмарки купчина какой — первое дело, что благодарности все-таки не минем (эта у нас статья, как калач, каждый год бывала), да и в книжку-то, бывало, для памяти его запишем: ну, и
пойдет он на замечание по вся дни живота.
— Помилуйте, как же это возможно? Да уж одно то во внимание примите, что служба какая будет! На одни украшения сколько тысяч пошло-с, лепирии золотые, и все одно
к одному-с…
Тут я узнал, что должен он быть сюда через шесть недель и что
к этому времени Мавра Кузьмовна и людей таких должна приискать, чтобы грамотны были… Верьте бегу, ваше высокоблагородие, что, когда они ушли, я в силу великую отдохнуть даже мог. Прибежал домой и в ту ж минуту
послал секретно за Михеичем; привели мне его, что называется, мертвецки.
В эту самую минуту на улице послышался шум. Я поспешил в следственную комнату и подошел
к окну. Перед станционным домом медленно подвигалась процессия с зажженными фонарями (было уже около 10 часов); целая толпа народа сопровождала ее. Тут слышались и вопли старух, и просто вздохи, и даже ругательства; изредка только раздавался в воздухе сиплый и нахальный смех, от которого подирал по коже мороз. Впереди всех приплясывая
шел Михеич и горланил песню.