Неточные совпадения
Но вот долетают до вас звуки колоколов, зовущих ко всенощной; вы
еще далеко от города, и звуки касаются слуха вашего безразлично, в виде общего гула,
как будто весь воздух полон чудной музыки,
как будто все вокруг вас живет и дышит; и если вы когда-нибудь были ребенком, если у вас было детство, оно с изумительною подробностью встанет перед вами; и внезапно воскреснет в вашем сердце вся его свежесть, вся его впечатлительность, все верованья, вся эта милая слепота, которую впоследствии рассеял опыт и которая так долго и так всецело утешала ваше существование.
А то вот у нас
еще фортель
какой был — это обыск повальный.
Вот
как видят, что время уходит — полевая-то работа не ждет, — ну, и начнут засылать сотского: „Нельзя ли, дескать, явить милость, спросить, в чем следует?“ Тут и смекаешь: коли ребята сговорчивые, отчего ж им удовольствие не сделать, а коли больно много артачиться станут, ну и
еще погодят денек-другой.
Увидят, что человек-то дельный, так и поддадутся, да и
как еще: прежде по гривенке, может, просил, а тут — шалишь! по три пятака, дешевле не моги и думать.
Да
как хватит кулаком по столу — золотушки-то и покатились по полу, а сам
еще пуще кричит...
Опять кланяться стал купец, да нет, одеревенел человек
как одеревенел, твердит одно и то же. Попробовал
еще сотню принес: и ту в карман положил, и опять...
Да и мало ли
еще случаев было! Даже покойниками, доложу вам, не брезговал! Пронюхал он раз, что умерла у нас старуха раскольница и что сестра ее сбирается похоронить покойницу тут же у себя, под домом. Что ж он? ни гугу, сударь; дал всю эту церемонию исполнить да на другой день к ней с обыском. Ну, конечно, откупилась, да штука-то в том, что каждый раз,
как ему деньги занадобятся, каждый раз он к ней с обыском...
А то
еще вот
какой случай был.
Замечательнейшею странностью в его липе было то, что ноздри его представлялись бесстрашному зрителю
как бы вывороченными наизнанку, вследствие чего местные чиновники, кроме прозвища Живоглот, называли его
еще Пугачевым и «рваными ноздрями».
— Ре-ко-мен-да-цшо! А зачем, смею вас спросить, мне рекомендация?
Какая рекомендация? Моя рекомендация вот где! — закричал он, ударя себя по лбу. — Да, здесь она, в житейской моей опытности! Приеду в Крутогорск, явлюсь к начальству, объясню, что мне нужно… ну-с, и дело в шляпе… А то
еще рекомендация!.. Эй, водки и спать! — прибавил он совершенно неожиданно.
Дело было весеннее: на полях травка только что показываться стала, и по ночам морозцем
еще порядочно прихватывало. Снял он с себя мерлушчатый тулупчик, накинул ей на плеча, да
как стал застегивать, руки-то и не отнимаются; а коленки пуще дрожат и подгибаются. А она так-то ласково на него поглядывает да по головке рукой гладит.
Она не имела времени или не дала себе труда подумать, что такие люди, если они
еще и водятся на белом свете, высоко держат голову и гордо выставляют свой нахальный нос в жертву дерзким ветрам, а не понуривают ее долу,
как это делал Техоцкий.
Бывает и
еще особый вид чиновника — чиновник-щука, который во время жора заглатывает пискарей; но осетры, ma chère enfant, c'est si beau, si grand, si sublime, [милое мое дитя, это так красиво, так крупно, так величественно (франц.).] что на такую мелкую рыбешку,
как пискари, не стоит обращать и внимание.
Еще в детстве она слыхала, что одна из ее grandes-tantes, princesse Nina, [тетушек, княжна Нина (франц.).] убежала с каким-то разносчиком; ей рассказывали об этой истории, comme d’une chose sans nom, [
как о неслыханной вещи (франц.).] и даже, из боязни запачкать воображение княжны, не развивали всех подробностей, а выражались общими словами, что родственница ее сделала vilenie. [низость (франц.).]
—
Еще бы! — отвечает Марья Ивановна, и голос ее дрожит и переходит в декламацию, а нос, от душевного волнения, наполняется кровью, независимо от всего лица,
как пузырек, стоящий на столе, наполняется красными чернилами, —
еще бы! вы знаете, Анфиса Петровна, что я никому не желаю зла — что мне? Я так счастлива в своем семействе! но это уж превосходит всякую меру! Представьте себе…
— Да ноне чтой-то и везде жить некорыстно стало.
Как старики-то порасскажут, так что в старину-то одного хлеба родилось! А ноне и земля-то словно родить перестала… Да и народ без християнства стал… Шли мы этта на богомолье, так по дороге-то не то чтоб тебе копеечку или хлебца, Христа ради, подать, а
еще тебя норовят оборвать… всё больше по лесочкам и ночлежничали.
—
Еще бы он посмел! — вступается супруга Николая Тимофеича, повисшая у него на руке, — у Николая Тимофеича и дела-то его все — стало быть,
какой же он подчиненный будет, коли начальников своих уважать не станет?
Солдат очень стар, хотя
еще бодр; лицо у него румяное, но румянец этот старческий; под кожей видны жилки, в которых кровь кажется
как бы запекшеюся; глаза тусклые и слезящиеся; борода, когда-то бритая, давно запущена, волос на голове мало. Пот выступает на всем его лице, потому что время стоит жаркое, и идти пешему, да и притом с ношею на плечах, должно быть, очень тяжело.
— И сам, сударь,
еще не знаю. Желанье такое есть, чтоб до Святой Горы дойти, а там
как бог даст.
И
еще рассказывал мне, сударь, старец Вассиан,
какие в пустынях подвижникам Христовым искушения великие бывают.
И стало место это опять пусто, только слышал он,
как некто вблизи его сказал:"Подождем мало, теперь
еще не время"…
Многие
еще помнят,
как Хрептюгин был сидельцем в питейном доме и
как он в то время рапортовал питейному ревизору, именно заложивши назади руки, но стоя не перпендикулярно,
как теперь, а потолику наклоненно, поколику дозволяли это законы тяготения; от какового частого стояния, должно полагать, и осталась у него привычка закладывать назади руки.
— Так-то так, сударь, а все
как будто сумнително маненько!.. А правду ли
еще, сударь, в народе бают, некрутчина должна быть вскорости объявлена?
Через два часа доедали
еще извозчики гороховый кисель, а Парамоныч уже суетился и наконец
как угорелый вбежал в избу.
Хотя ему,
как он сам выражается, с небольшим сто годков, однако он сохраняет
еще всю свою память и бродит довольно бойко, хоть и упирается при этом руками в коленки.
— Больше все лежу, сударь! Моченьки-то, знашь, нету, так больше на печке живу… И вот
еще, сударь, како со мной чудо! И не бывало никогда, чтобы то есть знобило меня; а нонче хошь в
какой жар — все знобит, все знобит!
— Что станешь с ним, сударь, делать! Жил-жил, все радовался, а теперь вот ко гробу мне-ка уж время, смотри,
какая у нас оказия вышла! И чего
еще я, сударь, боюсь: Аким-то Кузьмич человек ноне вольной, так Кузьма-то Акимыч, пожалуй, в купцы его выпишет, да и деньги-то мои все к нему перетащит… А ну,
как он в ту пору, получивши деньги-то, отцу вдруг скажет:"Я, скажет, папынька, много вами доволен, а денежки, дескать, не ваши, а мои… прощайте, мол, папынька!"Поклонится ему, да и вон пошел!
Папенька мой держали меня очень строго, потому что человек в юношестве больше всего всякими соблазнами,
как бы сказать, обуреваем бывает, и хотя сватались за меня даже генералы, но он согласия своего на брак мой не дал, и осталась я после их смерти (маменька моя
еще при жизни ихней скончались) девицею.
А больше
еще и по тому особливому случаю искушения сделались для меня доступными, что в это время в нашем селе имел квартирование полк, и следовательно,
какую ж я могла иметь против этого защиту?
И что ж, сударь, я от него узнала? что Федор Гаврилыч этому самому капитану состоял
еще прежде того одолженным четыре тысячи рублей, и
как заплатить ему было нечем, то и отдал в уплату заемное письмо на меня!..
Живновский.
Еще бы! насчет этой исполнительности я просто не человек, а огонь! Люблю, знаете, распорядиться! Ну просто, я вам вот
как доложу: призови меня к себе его сиятельство и скажи: «Живновский, не нравится вот мне эта борода (указывает на Белугина), задуши его, мой милый!» — и задушу! то есть, сам тут замру, а задушу.
Разбитной. А он об вас очень помнит…
как же! Часто, знаете, мы сидим en petit comité: [в маленькой компании (франц.).] я, князь, княжна и
еще кто-нибудь из преданных… и он всегда вспоминает: а помнишь ли, говорит,
какие мы ананасы ели у Налетова — ведь это, братец, чудо! а спаржа, говорит, просто непристойная!.. Препамятливый старикашка! А кстати, вы знакомы с княжной?
Шумилова. Помилуйте, ваше сиятельство, ведь
еще наши дедушки дом-от строили…
как не на месте?
Малявка. Ну! вот я и говорю, то есть, хозяйке-то своей: «Смотри, мол, Матренушка,
какая у нас буренушка-то гладкая стала!» Ну, и ничего опять, на том и стали, что больно уж коровушка-то хороша. Только на другой же день забегает к нам это сотский."Ступай, говорит, Семен: барин [В некоторых губерниях крестьяне называют станового пристава барином. (Прим. Салтыкова-Щедрина.)] на стан требует". Ну, мы
еще и в ту пору с хозяйкой маленько посумнились: «Пошто, мол, становому на стан меня требовать!..»
Делать нечего, спрыгнул я, да счастье
еще, что в ту пору грязь была, так тем и отделался, что весь
как чушка выпачкался.
Бобров. Вот вы
какие! а
еще говорите, что любите.
Марья Гавриловна. Ладно, ладно, ступай-ка! там
еще увидим,
как это ты меня задушишь! Вишь, храбрец! откуда это выехать изволили! (Скопищеву.) А ты, борода, у меня припомнишь, припомнишь, припомнишь!
— Да точно так-с. Теперь конец месяца, а сами вы изволите помнить, что его высокородие
еще в прошлом месяце пытал меня бранить за то, что у меня много бумаг к отчетности остается, да посулил
еще из службы за это выгнать. Ну, а если мы эту бумагу начнем разрешать, так разрешим ее не раньше следующего месяца, а дополнительных-то сведений потребуешь, так хоть и не разрешена она досконально, а все
как будто исполнена: его высокородие и останутся довольны.
Как хороши они и сколько зажгли сердец, несмотря на свои четырнадцать только лет: они
еще носят коротенькие платьица, они могут
еще громко говорить, громко смеяться; им не воспрещены
еще те несколько резкие, угловатые движения, которые придают такой милый, оригинальный смысл каждому их слову!
—
Какая елка! У нас и хлеба поди нет… чем
еще разговеемся завтра!
Я
еще вчера явственно слышал,
как жаворонок, только что прилетевший с юга, бойко и сладко пропел мне эту славную весть, от которой сердце мое всегда билось какою-то чуткою надеждой. Я
еще вчера видел,
как добрая купчиха Палагея Ивановна хлопотала и возилась, изготовляя несчетное множество куличей и пасх, окрашивая сотни яиц и запекая в тесте десятки окороков.
— Да тебе бы, дедушка, и жениться так в ту же пору, — говорит одна из них побойчее, —
какой ты
еще старик!
Живого матерьялу они, сударь, не понимают! им все бы вот за книжкой, али
еще пуще за разговорцем: это ихнее поле; а
как дойдет дело до того, чтоб пеньки считать, — у него, вишь, и ноженьки заболели.
Лесок
какой есть, и в тот не пускают, вот эконькой щепочки не дадут; да намеднись
еще спрашивают, нельзя ли, мол, и за воду-то деньги брать!..
Но вы заметьте,
как они
еще мало развиты, comme ils sont encore loin de pouvoir jouir des bienfaits de la civilisation.
[
как они
еще далеки от возможности пользоваться благами цивилизации (франц.).]
Но у меня ничего этого нет, и я
еще очень живо помню,
как в годы учения приходилось мне бегать по гостиному двору и из двух подовых пирогов, которые продаются на лотках официянтами в белых галстуках, составлять весь обед свой…
Конечно,
как воспоминание, это
еще может иметь свою прелесть, но смею вас уверить, что в настоящее время я не имею ни малейшего желания, даже в течение одной минуты, быть впроголодь…
— Нет
еще, княжна, — отвечал Корепанов, — Николай Иваныч покамест более познакомился со мной, нежели с здешним обществом… Впрочем, здешнее общество осязательно изобразить нельзя: в него нужно самому втравиться, нужно самому пожить его жизнью, чтоб узнать его. Здешнее общество имеет свой запах, а свойство запаха,
как вам известно, нельзя объяснить человеку, который никогда его не обонял.
Мы бросились друг другу в объятия; но тут я
еще больше убедился, что молодость моя прошла безвозвратно, потому что, несмотря на радость свидания, я очень хорошо заметил, что губы Лузгина были покрыты чем-то жирным, щеки по местам лоснились, а в жидких бакенбардах запутались кусочки рубленой капусты. Нет сомнения, что будь я помоложе, это ни в
каком случае не обратило бы моего внимания.