Неточные совпадения
Между тем Николай Петрович успел,
еще при жизни родителей и к немалому их огорчению, влюбиться в дочку чиновника Преполовенского, бывшего хозяина его квартиры, миловидную и,
как говорится, развитую девицу: она в журналах читала серьезные статьи в отделе «Наук».
Николай Петрович рассказывал разные случаи из своей,
как он выражался, фермерской жизни, толковал о предстоящих правительственных мерах, о комитетах, о депутатах, о необходимости заводить машины и т.д. Павел Петрович медленно похаживал взад и вперед по столовой (он никогда не ужинал), изредка отхлебывая из рюмки, наполненной красным вином, и
еще реже произнося какое-нибудь замечание или, скорее, восклицание, вроде «а! эге! гм!».
Как отравленный, бродил он с места на место; он
еще выезжал, он сохранил все привычки светского человека; он мог похвастаться двумя-тремя новыми победами; но он уже не ждал ничего особенного ни от себя, ни от других и ничего не предпринимал.
Нигде время так не бежит,
как в России; в тюрьме, говорят, оно бежит
еще скорей.
Понемногу она стала привыкать к нему, но все
еще робела в его присутствии,
как вдруг ее мать, Арина, умерла от холеры. Куда было деваться Фенечке? Она наследовала от своей матери любовь к порядку, рассудительность и степенность; но она была так молода, так одинока; Николай Петрович был сам такой добрый и скромный… Остальное досказывать нечего…
—
Какой ребенок чудесный! — продолжал Базаров. — Не беспокойтесь, я
еще никого не сглазил. Что это у него щеки такие красные? Зубки, что ли, прорезаются?
— Эге-ге! — спокойно проговорил Базаров. — Вот мы
какие великодушные! Ты придаешь
еще значение браку; я этого от тебя не ожидал.
— Коли раздавят, туда и дорога, — промолвил Базаров. — Только бабушка
еще надвое сказала. Нас не так мало,
как вы полагаете.
Давно ли он так же мечтал, поджидая сына на постоялом дворике, а с тех пор уже произошла перемена, уже определились, тогда
еще неясные, отношения… и
как!
— Да, я. И знаете ли, с
какою целью? Куклы делать, головки, чтобы не ломались. Я ведь тоже практическая. Но все
еще не готово. Нужно
еще Либиха почитать. Кстати, читали вы статью Кислякова о женском труде в «Московских ведомостях»? Прочтите, пожалуйста. Ведь вас интересует женский вопрос? И школы тоже? Чем ваш приятель занимается?
Как его зовут?
Нос у ней был немного толст,
как почти у всех русских, и цвет кожи не был совершенно чист; со всем тем Аркадий решил, что он
еще никогда не встречал такой прелестной женщины.
— Вот
еще!
Какой невинный!
— Ты
еще не ложился? — проговорил он
как бы с досадой.
— Послушайте, я давно хотела объясниться с вами. Вам нечего говорить, — вам это самим известно, — что вы человек не из числа обыкновенных; вы
еще молоды — вся жизнь перед вами. К чему вы себя готовите?
какая будущность ожидает вас? я хочу сказать —
какой цели вы хотите достигнуть, куда вы идете, что у вас на душе? словом, кто вы, что вы?
— А вы заметили во мне сдержанность…
как вы
еще выразились… напряженность?
— Хоть
еще разочек дай обнять себя, Енюшечка, — простонала Арина Власьевна. Базаров нагнулся к ней. — Да
какой же ты красавчик стал!
— Так-с. И позвольте вас
еще спросить, — но не присесть ли нам? — позвольте вас спросить,
как отцу, со всею откровенностью:
какого вы мнения о моем Евгении?
Когда же Базаров, после неоднократных обещаний вернуться никак не позже месяца, вырвался наконец из удерживавших его объятий и сел в тарантас; когда лошади тронулись, и колокольчик зазвенел, и колеса завертелись, — и вот уже глядеть вслед было незачем, и пыль улеглась, и Тимофеич, весь сгорбленный и шатаясь на ходу, поплелся назад в свою каморку; когда старички остались одни в своем, тоже
как будто внезапно съежившемся и подряхлевшем доме, — Василий Иванович,
еще за несколько мгновений молодцевато махавший платком на крыльце, опустился на стул и уронил голову на грудь.
Дуняша бегала взад и вперед
как угорелая и то и дело хлопала дверями; а Петр даже в третьем часу ночи все
еще пытался сыграть на гитаре вальс-казак.
Аркадий, к собственному изумлению, беспрестанно думал о Никольском; прежде он бы только плечами пожал, если бы кто-нибудь сказал ему, что он может соскучиться под одним кровом с Базаровым, и
еще под
каким! — под родительским кровом, а ему точно было скучно, и тянуло его вон.
—
Еще бы! — воскликнул Базаров. — Человек все в состоянии понять — и
как трепещет эфир, и что на солнце происходит; а
как другой человек может иначе сморкаться, чем он сам сморкается, этого он понять не в состоянии.
— А вот извольте выслушать. В начале вашего пребывания в доме моего брата, когда я
еще не отказывал себе в удовольствии беседовать с вами, мне случалось слышать ваши суждения о многих предметах; но, сколько мне помнится, ни между нами, ни в моем присутствии речь никогда не заходила о поединках, о дуэли вообще. Позвольте узнать,
какое ваше мнение об этом предмете?
Базаров тихонько двинулся вперед, и Павел Петрович пошел на него, заложив левую руку в карман и постепенно поднимая дуло пистолета… «Он мне прямо в нос целит, — подумал Базаров, — и
как щурится старательно, разбойник! Однако это неприятное ощущение. Стану смотреть на цепочку его часов…» Что-то резко зыкнуло около самого уха Базарова, и в то же мгновенье раздался выстрел. «Слышал, стало быть ничего», — успело мелькнуть в его голове. Он ступил
еще раз и, не целясь, подавил пружинку.
Совесть почти не упрекала Фенечку; но мысль о настоящей причине ссоры мучила ее по временам; да и Павел Петрович глядел на нее так странно… так, что она, даже обернувшись к нему спиною, чувствовала на себе его глаза. Она похудела от непрестанной внутренней тревоги и,
как водится, стала
еще милей.
— Напрасно ж ты уважал меня в этом случае, — возразил с унылою улыбкою Павел Петрович. — Я начинаю думать, что Базаров был прав, когда упрекал меня в аристократизме. Нет, милый брат, полно нам ломаться и думать о свете: мы люди уже старые и смирные; пора нам отложить в сторону всякую суету. Именно,
как ты говоришь, станем исполнять наш долг; и посмотри, мы
еще и счастье получим в придачу.
— Не сравнивайте меня с сестрой, пожалуйста, — поспешно перебила Катя, — это для меня слишком невыгодно. Вы
как будто забыли, что сестра и красавица, и умница, и… вам в особенности, Аркадий Николаич, не следовало бы говорить такие слова, и
еще с таким серьезным лицом.
—
Как ты торжественно отвечаешь! Я думала найти его здесь и предложить ему пойти гулять со мною. Он сам меня все просит об этом. Тебе из города привезли ботинки, поди примерь их: я уже вчера заметила, что твои прежние совсем износились. Вообще ты не довольно этим занимаешься, а у тебя
еще такие прелестные ножки! И руки твои хороши… только велики; так надо ножками брать. Но ты у меня не кокетка.
— Душа моя, это не беда; то ли
еще на свете приедается! А теперь, я думаю, не проститься ли нам? С тех пор
как я здесь, я препакостно себя чувствую, точно начитался писем Гоголя к калужской губернаторше. Кстати ж, я не велел откладывать лошадей.
— Катерина Сергеевна, — заговорил он с какою-то застенчивою развязностью, — с тех пор
как я имею счастье жить в одном доме с вами, я обо многом с вами беседовал, а между тем есть один очень важный для меня… вопрос, до которого я
еще не касался. Вы заметили вчера, что меня здесь переделали, — прибавил он, и ловя и избегая вопросительно устремленный на него взор Кати. — Действительно, я во многом изменился, и это вы знаете лучше всякого другого, — вы, которой я, в сущности, и обязан этою переменой.
— Да, — повторила Катя, и в этот раз он ее понял. Он схватил ее большие прекрасные руки и, задыхаясь от восторга, прижал их к своему сердцу. Он едва стоял на ногах и только твердил: «Катя, Катя…», а она как-то невинно заплакала, сама тихо смеясь своим слезам. Кто не видал таких слез в глазах любимого существа, тот
еще не испытал, до
какой степени, замирая весь от благодарности и от стыда, может быть счастлив на земле человек.
«Енюшенька!» — бывало скажет она, — а тот
еще не успеет оглянуться,
как уж она перебирает шнурками ридикюля и лепечет: «Ничего, ничего, я так», — а потом отправится к Василию Ивановичу и говорит ему, подперши щеку: «
Как бы, голубчик, узнать: чего Енюша желает сегодня к обеду, щей или борщу?
— Кто такой Аркадий Николаич? — проговорил Базаров
как бы в раздумье. — Ах да! птенец этот! Нет, ты его не трогай: он теперь в галки попал. Не удивляйся, это
еще не бред. А ты пошли нарочного к Одинцовой, Анне Сергеевне, тут есть такая помещица… Знаешь? (Василий Иванович кивнул головой.) Евгений, мол, Базаров кланяться велел и велел сказать, что умирает. Ты это исполнишь?
— Эка, подумаешь! — промолвил Базаров, — слово-то что значит! Нашел его, сказал: «кризис» — и утешен. Удивительное дело,
как человек
еще верит в слова. Скажут ему, например, дурака и не прибьют, он опечалится; назовут его умницей и денег ему не дадут — он почувствует удовольствие.
— Благодетельница! — воскликнул Василий Иванович и, схватив ее руку, судорожно прижал ее к своим губам, между тем
как привезенный Анной Сергеевной доктор, маленький человек в очках, с немецкою физиономией, вылезал не торопясь из кареты. — Жив
еще, жив мой Евгений и теперь будет спасен! Жена! жена!.. К нам ангел с неба…
— Спасибо, — усиленно заговорил он, — я этого не ожидал. Это доброе дело. Вот мы
еще раз и увиделись,
как вы обещали.
— Великодушная! — шепнул он. — Ох,
как близко, и
какая молодая, свежая, чистая… в этой гадкой комнате!.. Ну, прощайте! Живите долго, это лучше всего, и пользуйтесь, пока время. Вы посмотрите, что за безобразное зрелище: червяк полураздавленный, а
еще топорщится. И ведь тоже думал: обломаю дел много, не умру, куда! задача есть, ведь я гигант! А теперь вся задача гиганта —
как бы умереть прилично, хотя никому до этого дела нет… Все равно: вилять хвостом не стану.
Знакомцы наши изменились в последнее время: все
как будто похорошели и возмужали; один Павел Петрович похудел, что, впрочем, придавало
еще больше изящества и грансеньйорства его выразительным чертам…
Павел Петрович облобызался со всеми, не исключая, разумеется, Мити; у Фенечки он, сверх того, поцеловал руку, которую та
еще не умела подавать
как следует, и, выпивая вторично налитый бокал, промолвил с глубоким вздохом...
Анна Сергеевна недавно вышла замуж, не по любви, но по убеждению, за одного из будущих русских деятелей, человека очень умного, законника, с крепким практическим смыслом, твердою волей и замечательным даром слова, — человека
еще молодого, доброго и холодного
как лед.
В Дрездене, на Брюлевской террасе, между двумя и четырьмя часами, в самое фешенебельное время для прогулки, вы можете встретить человека лет около пятидесяти, уже совсем седого и
как бы страдающего подагрой, но
еще красивого, изящно одетого и с тем особенным отпечатком, который дается человеку одним лишь долгим пребыванием в высших слоях общества.