Неточные совпадения
Что же бы вы думали? Едем мы однажды с Иваном Петровичем на следствие: мертвое тело нашли неподалеку от фабрики. Едем мы это мимо фабрики и разговариваем меж себя, что вот подлец, дескать, ни на какую штуку не лезет. Смотрю я, однако,
мой Иван Петрович задумался, и как я в него веру большую имел, так и думаю: выдумает он что-нибудь, право выдумает. Ну, и выдумал. На
другой день, сидим мы это утром и опохмеляемся.
«Это, говорю, ваше превосходительство,
мой брат, а ваш старинный
друг и приятель!» — «А, да, говорит, теперь припоминаю! увлечения молодости!..» Ну, доложу вам, я не вытерпел! «А вы, говорю, ваше превосходительство, верно и в ту пору канальей изволили быть!..» Так и ляпнул.
Пробыли они таким манером с полчаса и пошли домой уж повеселее. Не то чтоб «Евсигней Федотыч», или «Прасковья Михайловна», а «Евсигнеюшка, голубчик», «Параша, жись ты
моя» —
других слов и нет.
Кончилось дело, «ангел вы
мой», тем, что в ссору вступился протоколист, мужчина вершков этак четырнадцати, который тем только и примирил враждующие стороны, что и ту, и
другую губительнейшим образом оттузил во все места.
Мой друг Василий Николаич, [См. «Буеракин» и «Христос воскрес!» (Прим.
Княжна подходит к
моему другу и в несколько минут исключительно завладевает его вниманием.
Первое дело, что избил меня в то время ужаснейшим образом, за то будто бы, что я не в своем виде замуж за него вышла; да это бы еще ничего, потому что, и при строгости мужниной, часто счастливые браки бывают; а второе дело, просыпаюсь я на
другой день, смотрю, Федора Гаврилыча
моего нет; спрашиваю у служанки: куда девался, мол, Федор Гаврилыч? отвечает: еще давеча ранехонько на охоту ушли.
Князь Чебылкин. Вот видите, любезный
друг, стало быть, в вас строптивость есть, а в службе первое дело дисциплина! Очень жаль, очень жаль,
мой любезный, а вы мне по наружности понравились…
Конечно, князь,
другой на
моем месте, как благородный человек, произвел бы тут дебоширство, но я усмирил волнение негодующего сердца и положил всю надежду на бога…
Князь Чебылкин. Говори же,
мой друг!
Змеищев (зевая). Ну, а коли так, разумеется, что ж нам смотреть на него, выгнать, да и дело с концом. Вам, господа, они ближе известны, а
мое мнение такое, что казнить никогда не лишнее; по крайней мере,
другим пример. Что, он смертоубийство, кажется, скрыл?
— В воздухе, — отвечает мне искреннейший
мой друг, Яков Петрович, тот самый, который [44] изобрел хвецов и мазь для ращения конских волос на человеческих головах.
Процветают у него искусства и науки; конечно, и те и
другие составляют достояние только немногих избранных, но он, погруженный в невежество, не знает, как налюбоваться, как нагордиться тем, что эти избранные — граждане его страны:"Это, — говорит он, —
мои искусства,
мои науки!"
Когда придет к нему крестьянин или мещанин"за своею надобностью"или проще по рекрутской части и принесет все нужные по делу документы, он никогда сразу не начнет дела, а сначала заставит просителя побожиться пред образом, что
других документов у него нет, и когда тот побожится,"чтоб и глаза-то
мои лопнули"и"чтоб нутро-то у меня изгнило", прикажет ему снять сапоги и тщательно осмотрит их.
Где-то вы,
друзья и товарищи
моей молодости? Ведете ли, как и я, безрадостную скитальческую жизнь или же утонули в отличиях, погрязли в почестях и с улыбкой самодовольствия посматриваете на бедных тружеников, робко проходящих мимо вас с понуренными головами? Многие ли из вас бодро выдержали пытку жизни, не смирились перед гнетущею силою обстоятельств, не прониклись духом праздности, уныния и любоначалия?
Меня усаживают подле старика, хотя мне скорее желалось бы побыть с молодушками; с
другой стороны, молодушки, по всем вероятиям, подметили
мою кислую физиономию, потому что я вижу, как они смеются втихомолку.
Я выхожу в
другую комнату, но и там мне не весело. Есть какой-то скверный червяк, который сосет
мою грудь и мешает предаваться общему веселью. Я сижу с четверть часа еще и ухожу от Палагеи Ивановны.
— Что вы всё одни да одни! зайдите хоть к нам, отобедаем вместе! — говорит мне
мой искреннейший
друг, Василий Николаич Проймин [52], тот самый, которому помещик Буеракин в великую заслугу ставит его наивное"хоть куда!". [См. «Влад. Конст. Буеракин» (Прим. Салтыкова-Щедрина.).]
Повторяю вам, вы очень ошибаетесь, если думаете, что вот я призову мужика, да так и начну его собственными руками обдирать… фи! Вы забыли, что от него там бог знает чем пахнет… да и не хочу я совсем давать себе этот труд. Я просто призываю писаря или там
другого, et je lui dis:"Mon cher, tu me dois tant et tant", [и я ему говорю «Дорогой
мой, ты мне должен столько то и столько то» (франц.).] — ну, и дело с концом. Как уж он там делает — это до меня не относится.
Я сам терпеть не могу взяточничества — фуй, мерзость! Взятки опять-таки берут только Фейеры да Трясучкины, а у нас на это совсем
другой взгляд. У нас не взятки, а администрация; я требую только должного, а как оно там из них выходит, до этого мне дела нет.
Моя обязанность только исчислить статьи гоньба там, что ли, дорожная повинность, рекрутство… Tout cela doit rapporter.
В
моих глазах целый мир есть не что иное, как вещество, которое, в руках искусного мастера, должно принимать те или
другие формы.
Фамилия
моя Филоверитов. Это достаточно объясняет вам, что я не родился ни в бархате, ни в злате Нынешний начальник
мой, искавший для своих домашних потребностей такую собаку, которая сочла бы за удовольствие закусать до смерти
других вредоносных собак, и видя, что цвет
моего лица отменно желт, а живот всегда подобран, обратил на меня внимание.
Деятельность
моя была самая разнообразная. Был я и следователем, был и судьею; имел, стало быть, дело и с живым материялом, и с мертвою буквою, но и в том и в
другом случае всегда оставался верен самому себе или, лучше сказать, идее долга, которой я сделал себя служителем.
— А чем
мои занятия худы? — спросил он в свою очередь, — напротив того, я полагаю, что они в высшей степени нравственны, потому что
мои откровенные беседы с молодым поколением поселяют в нем отвращение к тем мерзостям, в которых закоренели их милые родители… Да позвольте полюбопытствовать, о каких это «
других» занятиях вы говорите?
Мы бросились
друг другу в объятия; но тут я еще больше убедился, что молодость
моя прошла безвозвратно, потому что, несмотря на радость свидания, я очень хорошо заметил, что губы Лузгина были покрыты чем-то жирным, щеки по местам лоснились, а в жидких бакенбардах запутались кусочки рубленой капусты. Нет сомнения, что будь я помоложе, это ни в каком случае не обратило бы
моего внимания.
— Уж так-то, брат, хорошо, что даже вспомнить грустно! Кипело тогда все это, земля, бывало, под ногами горела! Помнишь ли, например, Катю — ведь что это за прелесть была! а! как цыганские-то песни пела! или вот эту:"Помнишь ли,
мой любезный
друг"? Ведь душу выплакать можно! уж на что селедка — статский советник Кобыльников из Петербурга приезжал, а и тот двадцатипятирублевую кинул — камни говорят!
— Рекомендую!
мой задушевный
друг, Василий Иваныч Кречетов, — сказал Лузгин, обращаясь ко мне, и затем представил Кречетову и меня.
Мне приходилось из рук вон неловко. С одной стороны, я чувствовал себя совершенно лишним, с
другой стороны, мне как-то неприятно было так разительно обмануться в
моих ожиданиях.
Другой на
моем месте помчался бы по первопутке в Петербург, а я сижу в Заовражье, и совсем не потому, что желаю подражать Юлию Цезарю;
другой читал бы книжки, а я не читаю;
другой занялся бы хозяйством, а я не занимаюсь;
другой бы женился, а я не женюсь…
«Нет, черт возьми! — сказал (как сейчас это помню) Петр Бурков, лихой малый и закадычный
мой друг, — в таком положении нам, воля ваша, оставаться нельзя; мы, господа, люди образованные, имеем вкус развитой; мы, черт возьми, любим вино и женщин!» В это время — может быть слыхали вы? — имел в Петербурге резиденцию некоторый Размахнин, негоциант тупоумнейший, но миллионер.
— Как не живы — живут; только один-от, на старости лет, будто отступился, стал вино пить, табак курить; я, говорит, звериному образу подражать не желаю, а желаю, говорит, с хорошими господами завсегда компанию иметь; а
другой тоже прощенья приезжал ко мне сюда просить, и часть
мою, что мне следовало, выдал, да вот и племянницу свою подарил… я, сударь, не из каких-нибудь…
— Дай бог ей здоровья, сама меня еще при жизни назначила, а
другие матери тоже попротивиться этому не захотели: так я и оставалась до самого конца, то есть до разоренья… только плохое, сударь, было
мое настоятельство…
Пошел я на
другой день к начальнику, изложил ему все дело; ну, он хошь и Живоглот прозывается (Живоглот и есть), а
моему делу не препятствовал. «С богом, говорит, крапивное семя размножать — это, значит, отечеству украшение делать». Устроил даже подписку на бедность, и накидали нам в ту пору двугривенными рублей около двадцати. «Да ты, говорит, смотри, на свадьбу весь суд позови».
И опять-таки ведь это точно нельзя! нельзя,
мой любезный, нельзя употреблять такие выражения! Скажи ты это помягче, выразись, так сказать, боком, ну, тогда дело
другое! а то — злодей блудодейный! нельзя, братец, этого, нельзя!
— Послушай, Иван Гарасимыч, — вступается
мой ямщик, — чиновник ведь едет!.. не хорошо, Иван Гарасимыч! ты над своими куражься, любезный
друг, а чиновник, хошь как хошь, все он тебе чиновник…
Но от недостатка ли практики, или от
другой какой причины, только я чувствую, что веки
мои отяжелевают от сна, что видимый мир покрывается для меня дымкою.