Неточные совпадения
Въезжая
в этот город, вы как будто чувствуете,
что карьера ваша здесь кончилась,
что вы ничего уже не можете требовать от жизни,
что вам остается только жить
в прошлом и переваривать ваши воспоминания.
В устах всех Петербург представляется чем-то вроде жениха, приходящего
в полуночи [1](Смотри Примечания 1
в конце книги); но ни те, ни другие, ни третьи не искренни; это так, façon de parler, [манера говорить (франц.).] потому
что рот у нас не покрыт.
С тех пор, однако ж, как двукратно княгиня Чебылкина съездила с дочерью
в столицу, восторги немного поохладились: оказывается, «qu'on n'y est jamais chez soi», [
что там никогда не чувствуешь себя дома (франц.)]
что «мы отвыкли от этого шума»,
что «le prince Курылкин, jeune homme tout-à-fait charmant, — mais que ça reste entre nous — m'a fait tellement la cour, [Князь Курылкин, совершенно очаровательный молодой человек — но пусть это останется между нами — так ухаживал за мной (франц.).]
что просто совестно! — но все-таки какое же сравнение наш милый, наш добрый, наш тихий Крутогорск!»
Мне мил этот общий говор толпы, он ласкает мой слух пуще лучшей итальянской арии, несмотря на то
что в нем нередко звучат самые странные, самые фальшивые ноты.
Коли хотите, проживают
в нем так называемые негоцианты, но они пробубнились до такой степени,
что, кроме ношебного платья и неоплатных долгов, ничего не имеют.
Случается,
что его превосходительство не совсем благосклонно смотрит на эти поклонения, находя,
что они вообще не относятся к делу, но духа времени изменить нельзя: «Помилуйте, ваше превосходительство, это нам не
в тягость, а
в сладость!»
Но я предполагаю,
что вы — лицо служащее и не заживаетесь
в Крутогорске подолгу. Вас посылают по губернии обревизовать, изловить и вообще сделать полезное дело.
Вы лежа едете
в вашем покойном тарантасе; маленькие обывательские лошадки бегут бойко и весело, верст по пятнадцати
в час, а иногда и более; ямщик, добродушный молодой парень, беспрестанно оборачивается к вам, зная,
что вы платите прогоны, а пожалуй, и на водку дадите.
— Аким, Аким Сергеев, — торопливо отвечает голос. Ваше любопытство заинтересовано; вы посылаете разведать,
что происходит у вас
в соседях, и узнаете,
что еще перед вами приехал сюда становой для производства следствия да вот так-то день-деньской и мается.
Да, я люблю тебя, далекий, никем не тронутый край! Мне мил твой простор и простодушие твоих обитателей! И если перо мое нередко коснется таких струн твоего организма, которые издают неприятный и фальшивый звук, то это не от недостатка горячего сочувствия к тебе, а потому собственно,
что эти звуки грустно и болезненно отдаются
в моей душе. Много есть путей служить общему делу; но смею думать,
что обнаружение зла, лжи и порока также не бесполезно, тем более
что предполагает полное сочувствие к добру и истине.
«…Нет, нынче не то,
что было
в прежнее время;
в прежнее время народ как-то проще, любовнее был. Служил я, теперича,
в земском суде заседателем, триста рублей бумажками получал, семейством угнетен был, а не хуже людей жил. Прежде знали,
что чиновнику тоже пить-есть надо, ну, и место давали так, чтоб прокормиться было
чем… А отчего? оттого,
что простота во всем была, начальственное снисхождение было — вот
что!
Губерния наша дальняя, дворянства этого нет, ну, и жили мы тут как у Христа за пазушкой; съездишь, бывало,
в год раз
в губернский город, поклонишься
чем бог послал благодетелям и знать больше ничего не хочешь.
— Обождать-то, для че не обождать, это все
в наших руках, да за
что ж я перед начальством
в ответ попаду? — судите сами.
Лежат день, лежат другой; у иного и хлеб,
что из дому взял, на исходе, а ты себе сидишь
в избе, будто взаправду занимаешься.
Конечно, и все мы этого придерживались, да все же
в меру: сидишь себе да благодушествуешь, и много-много
что в подпитии; ну, а он, я вам доложу, меры не знал, напивался даже до безобразия лица.
Приедет
в деревню, да и начнет утопленника-то пластать; натурально, понятые тут, и фельдшер тоже, собака такая,
что хуже самого Ивана Петровича.
Жил у нас
в уезде купчина, миллионщик, фабрику имел кумачную, большие дела вел. Ну, хоть
что хочешь, нет нам от него прибыли, да и только! так держит ухо востро,
что на-поди. Разве только иногда чайком попотчует да бутылочку холодненького разопьет с нами — вот и вся корысть. Думали мы, думали, как бы нам этого подлеца купчишку на дело натравить — не идет, да и все тут, даже зло взяло. А купец видит это, смеяться не смеется, а так, равнодушествует, будто не замечает.
Что же бы вы думали? Едем мы однажды с Иваном Петровичем на следствие: мертвое тело нашли неподалеку от фабрики. Едем мы это мимо фабрики и разговариваем меж себя,
что вот подлец, дескать, ни на какую штуку не лезет. Смотрю я, однако, мой Иван Петрович задумался, и как я
в него веру большую имел, так и думаю: выдумает он что-нибудь, право выдумает. Ну, и выдумал. На другой день, сидим мы это утром и опохмеляемся.
— Да
что ты, Иван Петрович,
в уме ли? две тысячи!
Да только засвистал свою любимую „При дороженьке стояла“, а как был чувствителен и не мог эту песню без слез слышать, то и прослезился немного. После я узнал,
что он и впрямь велел сотским тело-то на время
в овраг куда-то спрятать.
Слово за словом, купец видит,
что шутки тут плохие, хочь и впрямь пруд спущай, заплатил три тысячи, ну, и дело покончили. После мы по пруду-то маленько поездили, крючьями
в воде потыкали, и тела, разумеется, никакого не нашли. Только, я вам скажу, на угощенье, когда уж были мы все выпивши, и расскажи Иван Петрович купцу, как все дело было; верите ли, так обозлилась борода,
что даже закоченел весь!
Приедет, бывало,
в расправу и разложит все эти аппараты: токарный станок, пилы разные, подпилки, сверла, наковальни, ножи такие страшнейшие,
что хоть быка ими резать; как соберет на другой день баб с ребятами — и пошла вся эта фабрика
в действие: ножи точат, станок гремит, ребята ревут, бабы стонут, хоть святых вон понеси.
На ту пору был начальником губернии такой зверь,
что у!!! (и
в старину такие скареды прорывались).
Мещанинишку выгнали, да на другой день не смотря и забрили
в присутствии. А имперьяльчики-то с полу подняли! Уж
что смеху у нас было!
— Ты, говорит, думаешь,
что я и впрямь с ума спятил, так нет же, все это была штука. Подавай, говорю, деньги, или прощайся с жизнью; меня, говорит, на покаянье пошлют, потому
что я не
в своем уме — свидетели есть,
что не
в своем уме, — а ты
в могилке лежать будешь.
А он, по счастью, был на ту пору
в уезде, на следствии, как раз с Иваном Петровичем. Вот и дали мы им знать,
что будут завтра у них их сиятельство, так имели бы это
в предмете, потому
что вот так и так, такие-то, мол, их сиятельство речи держит. Струсил наш заседатель, сконфузился так,
что и желудком слабеть начал.
—
Что мне, брат,
в твоей жизни, ты говори дело. Выручать так выручать, а не то выпутывайся сам как знаешь.
Их сиятельство уважили; пошли они это
в другую комнату; целый час он там объяснял:
что и как — никому неизвестно, только вышли их сиятельство из комнаты очень ласковы, даже приглашали Ивана Петровича к себе,
в Петербург, служить, да отказался он тем,
что скромен и столичного образования не имеет.
Только уж очень неопрятно себя держат, и болезни это у них иностранные развелись, так,
что из рода
в род переходят.
Получил Иван Петрович указ из суда — скучно ехать, даль ужасная! — однако вспомнил,
что мужик зажиточный, недели с три пообождал, да как случилось
в той стороне по службе быть, и к нему заодно заехал.
Так вот-с какие люди бывали
в наше время, господа; это не то
что грубые взяточники или с большой дороги грабители; нет, всё народ-аматёр был. Нам и денег, бывало, не надобно, коли сами
в карман лезут; нет, ты подумай да прожект составь, а потом и пользуйся.
Уж
что забрал себе
в голову — не выбьешь оттоль никакими средствами, хошь режь ты его на куски.
—
В воде-то знамо дело,
что в воде; да где ее искать-то
в воде?
— А я, ваше благородие, с малолетствия по своей охоте суету мирскую оставил и странником нарекаюсь; отец у меня царь небесный, мать — сыра земля; скитался я
в лесах дремучих со зверьми дикиими,
в пустынях жил со львы лютыими; слеп был и прозрел, нем — и возглаголал. А более ничего вашему благородию объяснить не могу, по той причине,
что сам об себе сведений никаких не имею.
Повлекут раба божия
в острог, а на другой день и идет
в губернию пространное донесение,
что вот так и так, „имея неусыпное попечение о благоустройстве города“ — и пошла писать. И
чего не напишет! И „изуверство“, и „деятельные сношения с единомышленниками“, и „плевелы“, и „жатва“ — все тут есть.
Как все заприметит,
что ему нужно, ну и велит
в ворота стучаться, а сам покуда все
в скважинку высматривает.
Прислан был к нам Фейер из другого города за отличие, потому
что наш город торговый и на реке судоходной стоит. Перед ним был городничий, старик, и такой слабый да добрый. Оседлали его здешние граждане. Вот приехал Фейер на городничество, и сзывает всех заводчиков (а у нас их не мало, до пятидесяти штук
в городе-то).
Видят парни,
что дело дрянь выходит: и каменьями-то ему
в окна кидали, и ворота дегтем по ночам обмазывали, и собак цепных отравливали — неймет ничего! Раскаялись. Пришли с повинной, принесли по три беленьких, да не на того напали.
Стали доходить до городничего слухи,
что он и там и
в другом месте чести его касался.
Молчит Фейер, только усами, как таракан, шевелит, словно обнюхивает,
чем пахнет. Вот и приходит как-то купчик
в гостиный двор
в лавку, а
в зубах у него цигарка. Вошел он
в лавку, а городничий
в другую рядом: следил уж он за ним шибко, ну, и свидетели на всякий случай тут же. Перебирает молодец товары, и всё швыряет, всё не по нем, скверно да непотребно, да и все тут; и рисунок не тот, и доброта скверная, да уж и
что это за город такой,
что, чай, и ситцу порядочного найтить нельзя.
Да и мало ли еще случаев было! Даже покойниками, доложу вам, не брезговал! Пронюхал он раз,
что умерла у нас старуха раскольница и
что сестра ее сбирается похоронить покойницу тут же у себя, под домом.
Что ж он? ни гугу, сударь; дал всю эту церемонию исполнить да на другой день к ней с обыском. Ну, конечно, откупилась, да штука-то
в том,
что каждый раз, как ему деньги занадобятся, каждый раз он к ней с обыском...
Ну, родственники, сами изволите ведать, народ безобразнейший,
в законе не искусились: где же им знать,
что в правиле и
что не
в правиле?
Приходит он к городничему и рассказывает,
что вот так и так, „желает, дескать, борода
в землю
в мундире лечь, по закону же не имеет на то ни малейшего права; так не угодно ли вам будет, Густав Карлыч, принять это обстоятельство к соображению?“
А впрочем, мы, чиновники, этого Фейера не любили. Первое дело, он нас перед начальством исполнительностью
в сумненье приводил, а второе, у него все это как-то уж больно просто выходило, — так, ломит нахрапом сплеча, да и все.
Что ж и за удовольствие этак-то служить!
— Это
что? — спросил он, тыкая пальцем
в воздухе, когда вывели лошадей.
Я всегда удивлялся, сколько красноречия нередко заключает
в себе один палец истинного администратора. Городничие и исправники изведали на практике всю глубину этой тайны;
что же касается до меня, то до тех пор, покуда я не сделался литератором, я ни о
чем не думал с таким наслаждением, как о возможности сделаться, посредством какого-нибудь чародейства, указательным пальцем губернатора или хоть его правителя канцелярии.
Алексей Дмитрич очень хорошо сознавал,
что на месте Желвакова он бы и не так еще упарил лошадей, но порядок службы громко вопиял о мыле и щелоке, и мыло и щелок были употреблены
в дело.
Распорядившись таким образом, он поворотился к окну и увидел на улицах такую грязь,
что его собственные утки плавали
в ней как
в пруде.
И
в самом деле,
чего тут «тово», когда уж «грязь так грязь и есть» и «всё от бога».
«Принесла нелегкая», — хотел было сказать Дмитрий Борисыч, но затруднился, потому
что и
в мыслях не осмеливался нанести какое-нибудь оскорбление начальству.