Неточные совпадения
Брали мы, правда, что брали — кто богу не грешен, царю не виноват?
да ведь и то сказать, лучше, что ли, денег-то не брать,
да и дела не делать? как
возьмешь, оно и работать как-то сподручнее, поощрительнее. А нынче, посмотрю я, всё разговором занимаются, и всё больше насчет этого бескорыстия, а дела не видно, и мужичок — не слыхать, чтоб поправлялся, а кряхтит
да охает пуще прежнего.
Жил у нас в уезде купчина, миллионщик, фабрику имел кумачную, большие дела вел. Ну, хоть что хочешь, нет нам от него прибыли,
да и только! так держит ухо востро, что на-поди. Разве только иногда чайком попотчует
да бутылочку холодненького разопьет с нами — вот и вся корысть. Думали мы, думали, как бы нам этого подлеца купчишку на дело натравить — не идет,
да и все тут, даже зло
взяло. А купец видит это, смеяться не смеется, а так, равнодушествует, будто не замечает.
—
Да помилуй, ваше благородие, где ж
возьмешь эку рыбу?
Возьмет он сумку странническую, а там всё цветнички [7]
да записочки разные, а в записочках-то уж чего-чего не наврано! И „горнего-то Иерусалима жителю“, и „райского жития ревнителю“, и „паче звезд небесных добродетелями изукрашенному“!
Выберем, знаете, время — сумеречки, понятых
возьмем, сотских человек пяток,
да и пойдем с обыском.
„Поздравьте, говорит, меня с крестником“. Что бы вы думали? две тысячи
взял,
да из городу через два часа велел выехать: „Чтоб и духу, мол, твоего здесь не пахло“.
А иногда
возьмет его руками за голову
да к груди-то своей и притянет словно ребенка малого,
возьмет гребень,
да и начнет ему волосы расчесывать.
— Ты сказал: становым — хорошо! Следовательно, и действуй таким манером, чтоб быть тебе становым. А если, брат, будешь становым,
возьми меня к себе в письмоводители! Мне, брат, что мне хлеба кусок
да место на печке! я брат, спартанец! одно слово, в шкапу три месяца выжил!
— Житье-то у нас больно неприглядное, Петровна, — говорит одна из них, пожилая женщина, — земля — тундра
да болотина, хлеб не то родится, не то нет; семья большая, кормиться нечем… ты то посуди, отколь подать-то
взять?.. Ну, Семен-от Иваныч и толкует: надо, говорит, выселяться будет…
—
Да бает старик, что далече, по-за Пермь, в сибирские страны перетаскиваться придется… Ты
возьми, сколько одной дорогой-то нужи примешь!..
— Ив кого это он у меня, сударь, такой лютый уродился! Сына вот — мнука мне-то — ноне в мясоед женил, тоже у купца дочку
взял,
да на волю его у графа-то и выпросил… ну, куда уж, сударь, нам, серым людям, с купцами связываться!.. Вот он теперь, Аким-то Кузьмич, мне, своему дедушке, поклониться и не хочет… даже молодуху-то свою показать не привез!
То есть вы не думайте, чтоб я сомневался в благородстве души вашей — нет! А так, знаете, я
взял бы этого жидочка за пейсики,
да головенкой-то бы его об косяк стук-стук… Так он, я вам ручаюсь, в другой раз смотрел бы на вас не иначе, как со слезами признательности… Этот народ ученье любит-с!
Налетов (сконфуженный). Очень рад, очень рад… Только как же это? вы говорите, что мое дело проиграно… стало быть, знаете… Ах, извините, мысли мои мешаются… но, воля ваша, я не могу
взять этого в толк… как же это?..
да нельзя ли как-нибудь направить дело?
Бобров.
Да вы что на него смотрите, Александр Александрыч. Известно, пьяный человек; он, пожалуй, и ушибет чем ни на есть, не что с него
возьмешь.
Скопищев. А ты бы, Александра Александрыч, попреж ее-то самоё маленько помял… У меня вот жена-покойница такая же была, так я ее, бывало, голубушку,
возьму,
да всю по суставчикам и разомну… (Вздыхает.) Такая ли опосля шелковая сделалась! Кровать, вишь, скрипит! а где ж это видано, чтоб кровать не скрипела, когда она кровать есть!
Однако, как ни были пьяни, а сделавши такое дело, опомнились;
взяли и вывезли тело на легких саночках
да поббок дороги и положили.
А я, как увижу, бывало, ее, так словно тебе нутро знобить начнет;
взял бы, кажется, ее в охапку,
да так бы и закоченел весь тут.
Пришел и я, ваше благородие, домой, а там отец с матерью ругаются: работать, вишь, совсем дома некому; пошли тут брань
да попреки разные… Сам вижу, что за дело бранят, а перенести на себе не могу; окроме злости
да досады, ничего себе в разум не
возьму; так-то тошно стало, что
взял бы, кажется, всех за одним разом зарубил,
да и на себя, пожалуй, руку наложить, так в ту же пору.
— Видел. Года два назад масло у них покупал, так всего туточка насмотрелся. На моих глазах это было: облютела она на эту самую на Оринушку… Ну, точно, баба, она ни в какую работу не подходящая, по той причине, что убогая — раз,
да и разумом бог изобидел — два, а все же християнский живот, не скотина же… Так она таскала-таскала ее за косы, инно жалость меня
взяла.
—
Да где ж его
возьмешь, коли нетути? — говорим мы ему.
—
Да, — говорит, — это точно, что от тебя приношение бывает, и мы, говорит, оченно за это тебе благодарны;
да то, вишь, приношение вообще, а Степка в него не входит. Степка, стало быть, большой человек, и за этакого человека с другого три тысячи целковых
взять нельзя: мало будет; ну, а тебя начальство пожаловать желает, полагает
взять только три. Так ты это чувствуй; дашь — твой Степка, не дынь — наш Степка.
—
Да помилуй, ваше благородие, за что же ты три-то тысячи вчерась
взял?
Выложил он мне тут же тысячу серебряных рублей, однако и те частный
взял:"Ты, говорит, пожалуй, с деньгами-то здесь останешься,
да опять смуту заводить станешь, а вот, говорит, тебе на дорогу двадцать целковеньких, ступай восвояси".
И подлинно, только начал я силами владеть, не сказал никому ни слова,
взял с собою часослов древний
да тулупчик и скрылся из дому, словно тать ночью.
—
Да что, святой отец, — вступился тут Мартемьян, — словно ты к допросу его
взял! Если ты об вере радеешь, так не спрашивай, от какой причины в твое стадо овца бежит, потому как тебе до эвтого дела касательства нет.
—
Да чего больше сказывать-то! жила я, сударь, в этой обители еще года с два, ну, конечно, и поприобыкла малость,
да и вижу, что супротивничеством ничего не
возьмешь, — покорилась тоже. Стали меня «стричься» нудить — ну, и остриглась, из Варвары Варсонофией сделалась: не что станешь делать. В последнее время даже милостыню сбирать доверили, только не в Москву пустили, а к сибирским сторонам…
А был до него и другого сорта исправник, тот самый, который мне жалованье прибавил, — этот только и пользы имел, что с откупа,
да и то потому, что откуп откуп и есть; с него не
взять нельзя.
Пал я тут на колени, просил простить: сказывал и про участь свою горькую; однако нет.
Взяли они меня и с солдатом,
да на тех же лошадях и отправили к Ивану Демьянычу".